СОФИЯ» ИД «ГЕЛИОС» 200 3 страница

До моего сознания донесся мысленный приказ: — Лобсанг! Где ты? Быстрее ко мне!

Мне стоило огромных усилий вернуться в этот мир. С трудом передвигаясь на онемевших ногах, я заковылял к выходу.

— Уже иду, — мысленно ответил я Наставнику.

Я открыл дверь, и ночной холод ударил мне в лицо. После горячего, пропитанного запахом воскурений воздуха храма мои глаза слезились. Спотыкаясь, высоко над землей, я ощупью пробирался к Наставнику, ожидавшему меня в комнате прямо над главным входом. При виде меня он рассмеялся и воскликнул: — Господи, Лобсанг! У тебя такой вид, будто ты только что увидел призрака!

— Учитель! — отозвался я. — Я видел многих!

—Мы проведем ночь здесь, — сказал Лама, — а завтра отправимся к Верховному Оракулу. Ты узнаешь много интересного. Ну, а сейчас нам пора есть и... спать.

Все мое внимание во время еды было поглощено мыслями об увиденном в храме. Почему этот мир — мир иллюзий? Быстро поужинав, я прошел в свою комнату. Там, завернувшись в одежду, я лег и вскоре уснул.

Всю ночь меня преследовали кошмарные видения. Мне снилось, будто я проснулся и встал. Я видел, как громадные шары чего-то неслись на меня, словно тучи пыли, поднятой ветром. Маленькие точки возникали вдалеке. Быстро приближаясь, они росли и росли, превращаясь в разноцветные шары. Достигнув размера человеческой головы, они пролетали рядом со мной. В моем сне, — если это был сон! — я не мог обернуться и посмотреть, что происходит с ними дальше. Были только шары, бесконечные шары, появляющиеся из ниоткуда и уносящиеся в никуда. Меня ужасно удивляло то, что ни один из шаров не врезался в меня. Они были твердыми на вид, но мне они казались нематериальными.

Я проснулся как от удара. Рядом раздался голос, ужасный своей внезапностью: — Как призрак видит твердые и прочные стены храма, так и ты сейчас их видишь!

Я вздрогнул от страшного предчувствия. Может быть, я уже мертв? Может, ночью я умер? Но почему я беспокоюсь о смерти? Ведь мне уже известно, что смерть — не более чем перерождение! Я лег и через некоторое время снова уснул.

Весь мир трясся и визжал, как сумасшедший. Я вскочил в испуге, думая, что храм вот-вот упадет на меня. Стояла темная ночь. Лишь звезды призрачно мерцали, роняя на землю тусклые отблески света. Я глянул прямо перед собой, и волосы дыбом поднялись у меня на голове. Ужас сковал меня. Я не мог пошевелить ни одним пальцем: мир рос. Гладкая поверхность каменных стен грубела и превращалась в пористую лаву остывшего вулкана. Щели разрастались, и я увидел, что он населены кошмарными существами. Когда-то лама Мингьяр Дондуп показывал мне нечто подобное при помощи сильного немецкого микроскопа.

Мир рос и рос, страшные существа достигли такого размера, что я уже мог разглядеть ихпоры. Мир становился все больше, и до моего сознания дошло, что я при этом уменьшаюсь. Мне показалось, что на меня надвигается песчаная буря. Песчинки с ревом проносились мимо, но ни одна из них пока не задела меня. Они быстро увеличивались. Вначале они были с человеческую голову, потом — размером с Гималаи. Они продолжали расти, пока я не утратил всяческого представления о времени и пространстве. В своем сне я лежал среди звезд, холодный и неподвижный, а галактики проносились мимо меня и скрывались вдалеке. Трудно сказать, сколько это продолжалось. Мне казалось, что я пролежал там вечность. Наконец все галактики, все бесчисленные вселенные вернулись ко мне. «Конец!» — пронеслась туманная мысль, когда множество миров обрушились на меня.

— Лобсанг! Лобсанг! Ты отправился в Райские Поля?

Голос гудел и разносился эхом по всей Вселенной, отскакивая от миров... отражаясь от стен моей каменной гробницы. Я с болью раскрыл глаза и попытался их сфокусировать. Надо мной висела гроздь очень ярких звезд, которые казались странно знакомыми и медленно исчезали, уступая место доброму лицу ламы Мингьяра Дондупа. Он ласково тряс меня. Яркий свет врывался в комнату. Солнечный луч освещал пылинки, и они переливались всеми цветами радуги.

—Лобсанг! Утро проходит. Я дал тебе выспаться, а сейчас пришло время поесть — и мы отправимся в путь.

Я устало поднялся на ноги. Мне было не по себе, голова казалась слишком большой, а разум по-прежнему обитал среди ночных видений. Связав в узелок свои скудные пожитки, я отправился на поиски тсампы, нашей обычной еды. Я спустился по приставной лестнице, цепляясь за нее от страха свалиться вниз, туда, где в безделье бродили монахи-повара.

— Я пришел за едой, — жалобно промямлил я.

— Едой? В это время? Убирайся прочь! — загремел голос старшего. Он уже протянул руку, чтобы отвесить мне тумака, как раздался хриплый шепот: — Он с Ламой Мингьяром Дондупом.

Главный монах-повар подскочил, будто его ужалила оса, и зарычал на помощника: — Ну? Так чего ты ждешь? Подай завтрак юному джентльмену!

Обычно у меня с собой достаточно ячменя. Я ношу его в кожаном мешочке, какой есть у каждого монаха. Но за время путешествия мои запасы изрядно истощились. Вообще, любой монах носит с собой кожаный мешочек ячменя и чашу, из которой он ест. Из смеси ячменя и чая с маслом и получается тсампа — основное тибетское блюдо. Если бы монастырские кухни вздумали печатать меню, оно состояло бы из единственного слова — тсампа!

Немного придя в себя после еды, я присоединился к Наставнику, и мы поскакали верхом в Монастырь Верховного Оракула. Во время путешествия мы молчали. Моя лошадь отличалась замечательной резвостью, и мне приходилось уделять все внимание тому, чтобы удержаться верхом. Когда мы проезжали по Лингхорской дороге, странники, замечая высокий ранг моего Наставника, просили у него благословения. Получив его, они продолжали Святой Круг, чувствуя себя по меньшей мере на полпути к спасению. Вскоре мы миновали ивовую рощу и выбрались на каменистую тропу, ведущую к Дому Оракула. Во дворе монах принял лошадей, и я с облегчением соскочил на землю.

Здесь было многолюдно. Даже высшие ламы проходили всю страну, чтобы присутствовать здесь. Оракул как раз собирался вступить в контакт с силами, которые правят Миром. По особой договоренности и по личному приказу Высочайшего я должен был присутствовать тоже. Нам показали помещение для ночлега. Мне было отведено место в комнате ламы Мингьяра Дондупа, а не в спальне с другими чела. Когда мы проходили мимо небольшого храма, который находился внутри главного здания, я услышал пение: «Внемлите голосам наших душ; сей мир есть мир иллюзий».

— Сударь! — обратился я к своему Наставнику, когда мы остались наедине. — Как это — этот мир — «мир иллюзий»?

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— А что же тогда по-твоему реально? — ответил он. — Ты прикасаешься к стене, и твои пальцы упираются в камень. Поэтому ты считаешь, что стена — это реально существующее твердое препятствие, через которое невозможно проникнуть. За окном ты видишь горную гряду Гималаев, которая стоит несокрушимо, как скелет Земли. Однако призрак или твое астральное тело может проходить через каменные горы с такой же легкостью, с какой ты проходишь через воздух.

— И все-таки причем здесь «иллюзии»? — спросил я. — Прошлой ночью мне снился сон, который был настоящей иллюзией. Сейчас мне даже не хочется вспоминать о нем!

Мой Наставник слушал с бесконечным терпением, пока я пересказывал ему свой сон. Когда я закончил, он сказал: — В будущем я обязательно расскажу тебе о мире иллюзий. Однако сейчас не время для этого, поскольку мы должны сначала послушать Оракула.

Верховный Оракул оказался на удивление молодым человеком. Он был худощавым и очень болезненным на вид. Меня ему представили, и его внимательные глаза просветили меня насквозь, от чего у меня по спине забегали мурашки.

— Вижу! Ты тот самый. Теперь мне все понятно, — сказал он. — Ты наделен необычными способностями, и скоро у тебя появятся знания. Увидимся позже.

Мой любимый друг, лама Мингьяр Дондуп, был польщен.

— Ты с успехом выдерживаешь испытание за испытанием, Лобсанг! — воскликнул он. — А теперь идем, посидим в Святилище Богов и поговорим.

Все время, пока мы шли, он продолжал улыбаться.

— Вот и пришло время поговорить о мире иллюзий, Лобсанг, — заметил он.

Наставник знал, что в Святилище в это время никого нет. Перед священными изваяниями мерцали масляные лампы, и поэтому их тени двигались, словно исполняли какой-то экзотический танец. Дым от благовоний вился вверх, образуя над нашими головами целые облака. Мы сели вместе возле кафедры, с которой чтец декламировал строки из священных писаний. Мы сидели в позе для медитации, со скрещенными ногами и ладонями, положенными одна на другую.

— Это — мир иллюзий, — сказал мой Наставник, — из которого мы взываем к душам, чтобы они нас услышали, — ведь одни только души пребывают в мире реальности. Ты прекрасно знаешь, что мы говорим: «Внемлите голосам наших душ». Мы ведь не говорим: «Внемлите голосам наших тел». Слушай меня внимательно и не перебивай, я сейчас изложу тебе основы нашей тайной веры. Позже я объясню тебе, почему люди, пока они несовершенны, должны опираться на веру в то, что о них заботится доброжелательный отец или мать. И только когда человек достигает определенной стадии духовного развития, он сможет принять то, о чем я сейчас тебе расскажу.

Я пристально смотрел на Наставника, думая о том, что он сам для меня — целый мир. В этот момент мне больше всего хотелось, чтобы мы всегда были вместе.

— Мы являемся порождениями Духа, — сказал он. — Мы подобны электрическим зарядам, которые наделены разумом. Эта жизнь дана нам в качестве испытания, а этот мир представляет собой Ад, в котором грубое физическое тело страдает и закаляется, а Дух очищается. Точно так же, как кукла приводится в действие нитями, которые находятся в руках у кукловода, наше тело посредством электрических полей связано с нашим Высшим Я, или Духом. Хороший кукловод может создать иллюзию того, что деревянные куклы живые, что они действуют по свой воле. И мы тоже, пока не узнаем многого, считаем, что наша жизнь ограничивается физическим телом. В неблагоприятной для Духа обстановке, каковой является Земля, мы забываем, что нами управляет душа. Мы считаем, что обладаем свободой воли и ответственны лишь перед своей совестью. Это, Лобсанг, первая иллюзия, которой подвержены люди. Они верят, что физическое тело, то есть кукла, управляет собой само.

Он остановился, увидев озадаченное выражение моего лица.

— Скажи, что тебя беспокоит? — спросил он.

— Сударь, — ответил я, — где находятся эти ниточки электрических сил? Я не вижу ничего, что соединяло бы меня с Высшим Я.

—Лобсанг, а ты можешь видеть воздух? — смеясь спросил Наставник. — Нет, не можешь до тех пор, пока ты во плоти.

Наклонившись ко мне, он схватил меня за мантию и взглянул в мои глаза таким пронзительным взглядом, что я невольно испугался.

—Лобсанг, — строго произнес он, — ты что, совсем растерял свою сообразительность? Неужели ты не знаешь таких простых вещей? Ты что, забыл о Серебряной нити, пучке электрических волокон, которые соединяют твое тело с душой? Ты действительно живешь в мире иллюзий, Лобсанг!

Я почувствовал, что краснею. Конечно же, я знал о Серебряной нити, пучке отсвечивающих голубым волокон, которые соединяли мои физическую и духовную сущности. Во время астральных путешествий я неоднократно замечал, как эта нить пульсирует и излучает свет. Она напоминала мне пуповину, посредством которой новорожденный связан с матерью, только «ребенок» в данном случае был физическим телом и не мог существовать, если «пуповина» обрывалась.

Я поднял глаза на Наставника, и он продолжил: — Находясь в физическом мире, мы начинаем думать, что только он имеет значение. Подобное заблуждение является одной из уловок Высшего Я. Ведь если бы мы помнили о том, насколько счастливы мы были в духовном мире, удержать нас здесь могли бы лишь невероятные волевые усилия. Если бы человек помнил свои предыдущие жизни, когда он, возможно, был кем-то более значительным, ему бы не доставало скромности. Сейчас мы выпьем немного чаю, а затем я расскажу тебе о жизни одного китайца от рождения до смерти и возвращения в потусторонний мир.

Лама протянул руку к маленькому серебряному колокольчику и собирался уже позвонить. Но тут он заметил выражение удивления на моем лице и спросил: — Ну, о чем ты хочешь спросить меня?

— Сударь! — воскликнул я. — Почему о китайце, а не о тибетце?

— Если я скажу тебе, что этот человек — тибетец, ты будешь пытаться связать его имя с теми, кого ты знаешь, но безрезультатно.

Он позвонил в колокольчик, и монах принес нам чай. Наставник задумчиво смотрел на меня.

— Знаешь ли ты, что с каждым глотком чая мы поглощаем миллионы миров? — спросил он. - Молекулы в жидкостях размещаются не так близко друг к другу, как в твердых телах. Если бы ты мог посмотреть на молекулы этого чая в увеличенном виде, ты бы увидел, что они кружатся, как песчинки в прибрежной волне. Даже газ, такой как наш воздух, и тот составлен из молекул, крохотных частичек. Однако мы отклонились от темы — о жизни и смерти китайца.

Он закончил пить чай и ждал, пока я допью свой.

— Сенг был старым китайским мандарином, — начал Наставник, — жизнь его прошла удачно, и вот теперь, на ее закате, он стал сильно беспокоиться. У него была большая семья, много наложниц и рабов. Сам император благоволил ему. Он был близорук, и поэтому, сидя у окна своего дома, сквозь узкие щелочки старческих глаз едва мог разглядеть фазанов, которые важно расхаживали в его красивом саду. До его глохнущих ушей едва доносилось пение птиц, которые перед закатом возвращались к своим гнездам. Сенг прилег, откинувшись на подушки. Он уже начал ощущать, как к нему потянулись дрожащие пальцы Смерти, понемногу отнимающей у него жизнь. Солнце медленно скрылось за старинной пагодой. Так же медленно угасал старый Сенг. Он вытянулся на подушках и испустил дух. Солнечный свет померк, в комнате зажгли лампы, но старого Сенга уже не было — он отошел вместе с последними лучами дня.

Наставник посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я слушаю его, а затем продолжил: — Старый Сенг лежал на подушках, и постепенно все процессы в его теле останавливались. Кровь больше не циркулировала по артериям и венам, все внутри тела пришло в оцепенение. Тело старого Сенга умерло, жизни в нем больше не было, оно отслужило свое. Однако ясновидящий, если бы он присутствовал в этот момент поблизости, заметил бы вокруг тела старого Сенга легкую голубоватую дымку. Он бы увидел, что над телом зависло полупрозрачное очертание, соединенное с телом Серебряной нитью. Нить постепенно становилась все тоньше и в конце концов исчезла полностью. Душа, обитающая в теле старого Сенга, бесшумно, как облачко дыма от благовоний, поплыла прочь, без труда проходя сквозь стены, которые встречались на ее пути. Лама еще раз наполнил свою чашу, проследил за тем, чтобы мне тоже хватило чая, и продолжил: — Душа плыла через миры, сквозь измерения, которые материалист не может себе вообразить. В конце концов она оказалась в чудесных местах, где было много огромных строений, у одного из которых она остановилась. Затем душа старого Сенга вошла в эту обитель и поплыла над сверкающим полом. В том мире, Лобсанг, душа чувствует себя почти так же, как ты на этой Земле. В мире душ она может оказаться в помещении и передвигаться по полу. Все души в том мире обладают качествами и способностями, очень не похожими на все то, что мы знаем на Земле. Душа передвигалась внутри этого дома до тех пор, пока не достигла небольшой комнатки. Остановившись в ней, она уставилась в стену перед собой. Внезапно стена словно растаяла, и на этом месте стали возникать картины ее предыдущей жизни. Она смотрела в то, что мы называем «Хрониками Акаши», где хранятся сведения обо всем, что когда-либо происходило, и что может увидеть тот, кто соответствующим образом подготовлен. «Хроники Акаши» открываются перед всеми, кто из земной жизни переходит в потустороннюю. Здесь человек узнает о всех своих удачах и неудачах, он видит свое прошлое и сам судит себя! Ведь нет более строгого судьи, чем сам человек. Мы не трепещем там перед Богом, мы просматриваем все, что совершили и что думали совершить.

Я сидел и молчал. Все это казалось мне необычайно интересным. Я мог слушать Наставника часами, и при этом мне никогда не было скучно, вовсе не так, как частенько бывало во время уроков!

— Душа, которая была старым китайским вельможей Сенгом, сидела и просматривала эпизоды жизни, казавшейся этому человеку чрезвычайно удачной, — продолжал Наставник. — Она неоднократно пожалела о своих ошибках, а затем покинула комнатку и быстро вошла в большой зал, где ее ожидали мужчины и женщины из мира душ. Они молча и понимающе улыбались ей. Они ждали ее появления и просьбы помочь. Находясь в обществе этих сущностей, Душа поведала им о своих неудачах, обо всем том, что она собиралась сделать, но в чем так и не смогла добиться успеха.

— Мне послышалось, как Вы сказали, что душу не судят, а она сама себя судит! — выпалил я.

— Это верно, Лобсанг, — ответил Наставник. — После того, как Душа увидела все свои ошибки, она пришла к этим советчикам для того, чтобы они помогли ей. Лучше не перебивай меня, а выслушай до конца, а потом будешь задавать вопросы.

— Как я уже сказал, — продолжал Лама, — Душа пришла к своим советчикам и рассказала им о своих неудачах. Она рассказала обо всех тех качествах, которых ей недоставало в прошедшей жизни. Затем она узнала, что должна вернуться, чтобы посмотреть на свое мертвое тело, потом некоторое время — годы или даже сотни лет — отдыхать и в конце концов решить, какой будет ее следующая жизнь. Итак, Душа, которая раньше была старым Сенгом, вернулась на Землю и увидела в последний раз свое мертвое тело, которое к этому времени уже подготовили к похоронам. Теперь она была полностью готова к тому, чтобы вернуться в потусторонний мир и отдохнуть. В течение неопределенного времени она отдыхала и размышляла, делая выводы из предыдущих жизней и готовясь к последующим. Здесь, в потустороннем мире, все казалось ей столь же твердым, какими нам кажутся вещи на Земле. Она отдыхала так до тех пор, пока не пришло время снова возвращаться в земной мир.

— Мне это нравится! — воскликнул я. — Ваш рассказ очень интересен.

Наставник улыбнулся, а затем продолжил: — В некий предначертанный момент ожидающую Душу позвал и провел в человеческий мир Тот, Кто занимается этим. Недоступные для земных глаз, они парили над Землей, осматривая дома будущих родителей, выбирая такую обстановку для будущего рождения, которая лучше всего соответствовала бы всему тому, через что Душа еще должна была пройти в земной жизни. Удовлетворенная визитом в те места, где Душе предстояло снова родиться, она вместе со своим Поводырем удалилась. Через несколько месяцев будущая мать почувствовала движение плода. Это случилось тогда, когда Душа вошла в тело ее будущего ребенка. Таким образом, Душа, которая когда-то жила в теле старого Сенга, теперь вновь оказалась в земном теле и стала приспосабливаться к его нервам и мозгу. Ребенок Ле Вонг родился в убогой семье, в китайской рыбачьей деревушке. Постепенно, по мере того как Душа привыкала к новому телу, ее высокие вибрации понизились.

Я сидел и размышлял. Так продолжалось довольно долго. В конце концов я сказал: — Достопочтенный Лама, поскольку все это так, почему люди боятся смерти, которая всего лишь освобождает Душу от земных забот?

— Очень хороший вопрос, — ответил Наставник. — Если бы мы хотя бы смутно помнили о всех радостях, которые пережили в потустороннем мире, многие из нас не пожелали бы выносить все те лишения, которые выпадают на их долю в земном воплощении. Вот почему мы привили себе страх смерти.

Испытующе посмотрев на меня, он продолжал: — Кое-кто очень не любит ходить в школу, терпеть не может той дисциплины, которая распространяется на всех учеников. Однако, когда школьник подрастает и становится взрослым, польза от приобретенных знаний становится для него очевидной. Теперь он понимает, что если ученик не посещает занятий, ожидать углубления его знаний не приходится. Не стоит также отнимать у себя жизнь раньше срока.

Все это было очень интересно для меня, потому что за несколько дней до этого один старый монах наложил на себя руки, прыгнув с высокой скалы. Он был очень желчным человеком, с характером, который не давал возможности принять помощь от других. «Да, старик Джигм поступил правильно, — думал я. — Он упростил жизнь и себе, и другим».

— Сударь, — обратился я, — получается, что монах Джигм поступил неправильно, когда покончил с жизнью?

—Да, Лобсанг, это было его большой ошибкой, — ответил Наставник. — Каждому человеку отведено определенное время, которое он должен прожить на Земле. Если человек заканчивает свою жизнь раньше срока, он должен вернуться назад почти сразу же. Так и получается, что некоторые младенцы живут лишь считанные месяцы. Это воплощения душ самоубийц, которые не дожили совсем немного до предначертанной им смерти. Самоубийство никогда не оправданно. Это грубая ошибка и оскорбление Высшего Я.

— Сударь, а как быть с теми высокопоставленными японцами, которые совершают ритуальные самоубийства для того, чтобы спасти честь своего рода? — спросил я. — Мне кажется, что на такой поступок способен лишь очень смелый человек.

— Ты не прав, Лобсанг, — убежденно ответил Наставник. — Это не так. Смелость состоит не в том, чтобы умереть, а в том, чтобы жить вопреки всем неудачам и трудностям. Умереть легче всего, а жить — это не каждому под силу! И даже театральность ритуальных самоубийц, которые спасают свою честь, не оправдывает подобных действий. Все мы здесь для того, чтобы учиться, а учиться мы должны на протяжении всей жизни, от начала и до конца. Самоубийство никогда не оправданно!

Снова я подумал о старом Джигме. Он был очень стар, когда бросился со скалы, и поэтому его следующая жизнь, должно быть, будет очень короткой.

—Достопочтенный Лама, для чего нам нужен страх? — спросил я. — Почему мы так много страдаем от своего страха? Я уже сейчас понимаю, что все, чего я боюсь, никогда не случится, однако я продолжаю бояться!

Лама засмеялся и сказал: — Так происходит со всеми нами. Мы боимся неизвестного. Однако нам нужен этот страх. Страх толкает нас к действиям в тех случаях, когда без него мы вели бы себя пассивно. Страх дает нам силу тогда, когда мы больше всего нуждаемся в ней. Он не только помогает нам взять себя в руки, но и не дает проявиться склонности к лени. Ведь ты бы не стал учиться, если бы не боялся преподавателей или не боялся показаться глупым в глазах своих друзей.

В Святилище стали собираться монахи, повсюду шныряли чела, зажигая новые масляные лампы и благовония. Мы поднялись на ноги и вышли на улицу, где прохладный ветерок едва шевелил листья ив. Из далекой Поталы донеслись звуки труб и эхом отразились в стенах монастыря, где жил Верховный Оракул.

Глава 3 ПРИЗНАННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ

Монастырь Верховного Оракула был небольшим и уединенным. Несколько маленьких чела играли во дворе с беззаботной непринужденностью. Нигде не было видно лениво развалившихся трапп, проводящих полуденные часы в бесполезной болтовне. Старики, и в особенности пожилые ламы, составляли здесь большинство. Люди в годах, седоволосые и согнутые под тяжестью прожитых лет, неторопливо занимались своими делами. На этих старых лам и на самого Верховного Оракула возлагалась обязанность провидения и предсказания. Сюда не допускались ни незванный гость, ни случайный путник, бредущий в поисках еды и ночлега. Многие боялись этого места. Оно было запретным для всех, кроме приглашенных. Мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп, являл собой исключение. Он был здесь желанным гостем в любое время.

От назойливых глаз монастырь скрывала густая роща. Крепкие каменные стены защищали его от слишком любознательных. Но едва ли кто-то осмелился бы из праздного любопытства испытать на себе силу гнева Верховного Оракула. С особым усердием охранялись комнаты Его Святости, Высочайшего, бывавшего в этом Храме Знаний частым гостем. Воздух дышал безмятежностью, навевая покой на тех, кто вершил здесь свое трудное дело.

Здесь не было места ссорам и брани. За этим зорко следили могучие кхамцы. Огромные, некоторые семи футов росту и ни один не легче 250 фунтов, — их набирали сюда со всего Тибета. Своими тяжелыми дубинками они нагоняли ужас на тех, чья совесть нечиста. Играя роль полиции, они поддерживали порядок в общинах, насчитывающих порой тысячи монахов. Не всяк свят в одежде святого. Везде встречаются преступники и просто лентяи. Так что работы у кхамцев хватало.

Здесь возводились постройки в согласии со своим назначением: ни высотных строений, ни длинных шестов с зарубками. Все было рассчитано на людей пожилых, чьи кости были хрупки, а мышцы потеряли гибкость молодости. Самые старые монахи селились на нижних этажах. Доступ к коридорам был прост и удобен. На первом этаже со стороны Храма Предсказаний жил и сам Верховный Оракул. Рядом размещались старейшие и самые просвещенные, а также старший монах-полицейский из кхамцев.

— Мы идем на встречу с Верховным Оракулом, — сказал Наставник. — Он заинтересовался тобой и готов уделить тебе достаточно много времени.

Приглашение или приказ повергли меня в уныние. Визит к астрологу или прорицателю всякий раз приносил мне плохие известия: новые страдания, новые подтверждения грядущих лишений. Я снова должен был надевать свои лучшие одежды и сидеть, как чучело, молча слушая, как утомительный старик исторгает из себя потоки банальностей. Я подозрительно поднял глаза; Лама, глядя на меня, пытался сдержать улыбку. Очевидно, — подумал я с досадой, — он прочитал мои мысли!

Наставник разразился хохотом.

— Иди как есть, — сказал он, поборов приступ смеха. — Оракула не волнует состояние твоей одежды! Ему известно о тебе больше, чем тебе самому.

Мое уныние стало бездонным. Интересно, что я услышу на этот раз?

Мы спустились по коридору и вышли во двор. Я смотрел сквозь дымку на горные массивы, чувствуя себя осужденным, идущим на казнь. К нам приближался монах-полицейский. Проходя мимо, он окинул меня уничтожающим взглядом. Однако, когда узнал моего Наставника, его лицо расплылось в улыбке.

— Припадаю к Вашим лотосовым стопам, Святейший Лама, — произнес он, низко поклонившись. — Прошу оказать мне честь проводить Вас к Высокочтимому Верховному Оракулу.

Он приотстал от нас на шаг, и я слышал, как земля дрожит от его могучей поступи.

Двое лам стояли у входа. Можно было догадаться, что это были не просто монахи-полицейские. При нашем приближении они расступились, давая нам дорогу.

— Святейший ждет Вас, — сказал один из них, улыбаясь Наставнику.

— Он в предвкушении встречи с Вами, — поддержал другой.

Мы вошли и оказались в слабо освещенном помещении. После яркого солнца улицы я на несколько секунд почти ослеп. Постепенно глаза привыкли к полумраку, и я смог разглядеть абсолютно голую комнату, лишь на стенах висели два-три гобелена и в дальнем углу курилась кадильница. В центре, на плоских подушках сидел довольно молодой монах. Он выглядел тонким и хрупким, и я изумился, осознав, что это и есть Верховный Оракул Тибета. Его глаза, немного навыкате, пристально смотрели на меня и сквозь меня. Казалось, он видит мою душу, а не земное тело.

Наставник и я пали перед ним ниц, распростершись в традиционном, предписанном этикетом приветствии. Затем мы встали и замерли в ожидании. Когда же тишина стала совсем невыносимой, Оракул заговорил.

— Приветствую тебя, благородный Мингьяр! Добро пожаловать, Лобсанг! — произнес он.

Его голос был немного высоковат и совершенно лишен всякой силы: он как бы доносился с огромного расстояния. Несколько мгновений Наставник и Оракул обсуждали общие темы, затем Мингьяр Дондуп отвесил поклон и покинул комнату. Оракул молча смотрел на меня. Наконец он сказал: — Возьми подушку и садись, Лобсанг.

Я протянул руку за одной из мягких квадратных циновок, сложенных у ближней стены, и уселся поближе к Оракулу. Он продолжал наблюдать за мной в несколько угрюмой тишине. Время шло, и под его испытующим взглядом мне стало совсем неуютно.

— Итак, ты — Тьюзди Лобсанг Рампа! — прервал он затянувшееся молчание. — В предыдущей фазе существования мы были хорошо знакомы. Теперь по приказу Высочайшего я должен поведать тебе о лишениях, ожидающих тебя, и о трудностях, которые тебе предстоит преодолеть.

— Ох, Сударь! — воскликнул я. — Должно быть, я делал в прошлой жизни ужасные вещи, чтобы так страдать в этой! Моя карма тяжелей, чем у кого бы то ни было.

— Вовсе нет, — отозвался он. — Это обычное заблуждение. Многие полагают, что испытания этой жизни — непременно расплата за прошлые грехи. Но разве металл в горне раскаляют потому, что он нагрешил и должен быть наказан? Не делают ли это для того, чтобы улучшить свойства материала?

Он строго посмотрел на меня и сказал: — Однако ты обсудишь это с Наставником. Мы же будем говорить только о будущем.

Оракул коснулся серебряного колокольчика, и в комнату беззвучно вошел слуга. Он втиснул между нами низенький столик, разместив на нем дымящийся сосуд. Это была чаша, снаружи богато украшенная серебром и фарфоровая внутри. На дне ее едва тлели полупогасшие угольки. Прежде чем поставить ее перед Верховным Оракулом, слуга взмахнул ею в воздухе, и угли вспыхнули ярким пламенем. Проворчав слово, смысл которого до меня не дошел, он поставил справа от чаши резную шкатулку и удалился так же беззвучно, как и прибыл. Мне было не по себе, но я продолжал сидеть молча. Почему со мной вечно так? Каждый рассказывает мне о том, какая трудная жизнь мне предстоит. Они будто наслаждаются этим! Беда есть беда, даже если она — не расплата за промахи прошлой жизни. Оракул медленно протянул руку и открыл шкатулку. Маленькой ложечкой он зачерпнул из нее мелкий порошок и высыпал его на горящие угли.

Дата добавления: 2017-01-14; Просмотров: 102; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!