Джимми - пучеглазый бог

Герберт Уэллс

- Не каждому доводилось быть богом, - сказал загорелый мужчина. - А вот

мне пришлось. Со мной всяко бывало.

Я заметил, что говорит он со мной явно свысока.

- Кажется, куда уж больше, верно? - сказал он. И продолжал: - Я из тех,

кто уцелел, когда пошел ко дну "Морской разведчик". Фу ты, пропасть! Как

летит время! Двадцать лет прошло. Вы, верно, и не помните, что это за

"Морской разведчик".

Название как будто знакомое. Я стал припоминать, где и когда я его

слышал. "Морской разведчик"?

- Что-то такое с золотым песком... - начал я неуверенно. - А что

именно...

- Вот-вот, - подхватил он. - Дело было в одном паршивом проливчике...

Зашел он туда случайно, укрыться от пиратов. Это было еще до того, как с

ними покончили. А в тех местах были вулканы какие-то, и всюду, где не

надо, торчали скалы. Неподалеку от Суны много таких мест, там только гляди

да поглядывай, не то враз налетишь на риф. Ну, мы и ахнуть не успели, как

посудина ушла под воду, глубина - двадцать сажен, а на борту золота на

пятьдесят тысяч фунтов, и песка и в слитках.

- Спасся кто-нибудь?

- Трое.

- Да, да, припоминаю, - сказал я. - Там еще велись потом спасательные

работы...

Едва я произнес эти слова, загорелый разразился такой ужасной бранью,

что меня взяла оторопь. Он перешел на более обычные ругательства и вдруг

замолчал.

- Прошу прощения, - сказал он, - но... как услышу про спасательные

работы...

Он наклонился ко мне.

- Я ведь тоже в это ввязался. Хотел заделаться богачом, а заделался

богом. Как вспомню, душа горит...

Это, знаете, не сахар - быть богом, - опять начал он и потом высказал

еще несколько столь же категорических афоризмов, которые, однако, ничего

не объясняли. Наконец он вернулся к своему рассказу.

- Нас было трое: я, один матрос по имени Джекобс и Олвейз - помощник

капитана с "Морского разведчика". Он-то и заварил кашу. Помню, мы плыли в

шлюпке, и он подбросил нам эту мыслишку, всего-то два словечка сказал. Он

был мастак по части всяких таких затей. "На этой посудине, - говорит, -

осталось сорок тысяч фунтов, и уж кто-кто, а я-то точно знаю место, где

она лежит". Ну, дальше уж не требовалось большого ума, чтобы смекнуть, что

к чему. Он и заправлял всем с начала и до конца. Втянул в это дело братьев

Сандерсов - у них была своя шхуна "Гордость Бенин" - и еще купил

водолазный костюм - подержанный, с аппаратом для сжатого воздуха, так что

не надо было нагнетать воздух помпой. Он бы и нырял сам, да не переносил

глубины. А настоящие спасатели мотались где-то у Старр Рейса, за сто

двадцать миль оттуда, и пресерьезно сверялись по карте, которую он

самолично для них состряпал.

И весело же нам было на этой шхуне, скажу я вам! Все плавание мы

балагурили, выпивали и тешили себя самыми радужными надеждами. Дело

казалось нам ясным и простым, это был, как говорят тертые парни, "верняк".

Мы все рассуждали, как там успехи у тех блаженных дураков, у настоящих

спасателей - вышли-то они на два дня раньше нас, - и хохотали до упаду.

Обедали мы все вместе в каюте Сандерсов; занятная получилась команда: все

капитаны и ни одного матроса, - и тут же торчал водолазный скафандр,

дожидался своего часа. Младший Сандерс был парень смешливый, а это чучело

и вправду потешное: огромная круглая башка, выпученные глазища. Сандерс и

устроил из него забаву. Назвал его "Джимми Пучеглазый" и разговаривал с

ним, как с человеко-м. Спрашивал, не женат ли он и как поживает миссис

Пучеглазая и маленькие Пучеглазики. Прямо живот надорвешь. И каждый божий

день все мы пили за здоровье Джимми, отвинчивали один глаз и вливали ему в

нутро стаканчик рому, так что под конец от него уже не резиной воняло, а

несло, как из винной бочки. Веселое было времечко, скажу я вам, мы и не

чуяли, бедолаги, что нас ждет.

Сами понимаете, мы вовсе не собирались пороть горячку и рисковать

понапрасну. Целый день мы осторожно, прощупывая дно, пробирались к

"Морскому разведчику" - он затонул как раз между двух вязких серых

гребней, это были языки лавы, и они круто подымались со дна, чуть что из

воды не торчали. Пришлось остановиться за полмили, чтобы бросить якорь в

безопасном месте, и тут мы разругались: кому остаться на борту? А та

посудина как пошла ко дну, так на том же месте и лежала, даже видно было

верхушку одной мачты. Спорили мы, спорили и всей оравой полезли в лодку. И

я, надев водолазный костюм, ушел под воду. Было это в пятницу утром, едва

только начинало светать.

Вот это было чудо! И сейчас вижу эту картину. Заря чуть занялась, и все

кругом выглядело как-то чудно. Кто не был в тропиках, думает, там все

сплошь ровный берег, да пальмы, да прибой. Как бы не так! В том местечке,

к примеру, ничего похожего не было. Мы-то привыкли: скалы - так уж скалы,

и волна о них бьется. А тут тянутся под водой этакие изогнутые серые

насыпи, будто отвалы железного шлака, а понизу зеленая плесень; кое-где по

хребту машут ветками колючие кусты: вода гладкая, стекло стеклом, и

отсвечивает тускло, как свинец, а в ней застыли огромные водоросли, бурые,

даже красные, и между ними ползает и шныряет разная живая тварь. А дальше,

за этими отвалами, за рвами и котловинами, - гора, и по склонам лес вырос

после пожаров и камнепадов последнего извержения. И на другой стороне тоже

лес, а над ним торчат, будто развалины, будто - как бишь его? - амбатеатр

из черных и рыжих угольев, из лавы этой самой, и посередке, точно в бухте,

плещется море.

Так вот, значит, рассвет едва начинался, и все кругом казалось еще

серым, белесым, и, кроме нас, в проливе не видать ни души. Только за

грядой скал, ближе к открытому морю, стояла на якоре "Гордость Бенни".

Ни души, - повторил он и продолжал не сразу: - Даже не представляю,

откуда они взялись. А мы-то были уверены, что кругом никого нет, и

Сандерс-младший, бедняга, распевал во все горло. Я влез в шкуру Джимми

Пучеглазого, только шлем еще не надел. "Одерживай, - предупредил Олвейз. -

Вот она, мачта". Глянул я одним глазком через планшир и схватился за шлем,

а тут Сандерс-старший круто развернул лодку, и я чуть не вывалился за

борт. Завинтили мне гляделки в шлеме, все в порядке, я закрыл клапан в

поясе, чтобы воздух не поступал и легче было погружаться, и прыгнул в воду

ногами вперед: лестницы-то у нас не было. Лодка закачалась, все, не

отрываясь, смотрели мне вслед, а меня с головой укрыла темнота и водоросли

вокруг мачты. Наверное, даже самый осторожный человек на свете не стал бы

в таком месте никого опасаться. Уж очень пустынно и глухо там было.

Конечно, и то возьмите в расчет - ныряльщик я никакой. И никто из нас

водолазом не был. Сколько пришлось повозиться, пока мы освоились с этим

балахоном, а погружался я в первый раз. Ощущение премерзкое. Уши заложило

- беда! Знаете, бывает: зевнешь или чихнешь - и отдает в ухо, - так вот,

оно похоже, только в десять раз хуже. Башка трещит, вот тут, во лбу, прямо

раскалывается и тяжелая, будто от сильной простуды. Дышать трудно. И под

ложечкой сосет, идешь вниз, а чувство такое, словно наоборот, вверх тебя

подымает, и конца этому нет. И не можешь задрать голову и посмотреть, что

там, над тобой, и что делается с ногами - тоже не видать. И чем глубже,

тем становится темнее, да еще на дне черный ил и пепел. Будто пятишься из

утра обратно в ночь.

Из тьмы, точно привидение, показалась мачта, потом стаи рыб, потом

заколыхался целый лес красных водорослей; бац! - я глухо стукнулся о

палубу "Морского разведчика", и от меня, словно летом рой мух с помойки,

метнулись рыбешки, кормившиеся мертвецами. Я отвернул кран, пустил сжатый

воздух, потому что в скафандре стало душновато и все еще, несмотря на ром,

пахло резиной, и стою, прихожу в себя. Здесь, внизу, было прохладно, и это

помогло мне отдышаться.

Полегчало мне, начал я осматриваться. Удивительное это было зрелище.

Даже свет необыкновенный - будто сумерки, и отдает красным, это из-за

водорослей, они так и вьются лентами по обе стороны корабля. А высоко над

головой свет зеленовато-синий, точно в лунную ночь. Палуба целехонька,

пустая и гладкая, только выломаны две мачты да есть небольшой крен на

правый борт; а нос и корма теряются во тьме кромешной. И не видать ни

одного мертвеца, я подумал: верно, они лежат за бортом в водорослях; но

после нашел скелеты двух человек в пассажирских каютах, там, где их

настигла смерть. Как-то не по себе мне было, стою на палубе и понемногу

все узнаю: вот местечко у поручней, тут я любил покурить в ясную ночь, а

вон в том уголке один малый из Сиднея частенько любезничал со

вдовушкой-пассажиркой. Оба они были не худенькие, а теперь - месяца не

прошло - на них даже детенышу краба нечем поживиться...

Я всегда любил пофилософствовать, вот и потратил добрые пять минут на

эти размышления, а уж потом отправился вниз, где хранилось это треклятое

золото. Поиски оказались делом нескорым, двигался я больше ощупью, тьма -

хоть глаз выколи, только из люка чуть сочился тусклый синий свет. Вокруг

шныряли какие-то твари, одна легонько ткнулась в стекло очков, другая

цапнула меня за ногу. Крабы, наверное... Я поддел ногой кучу какого-то

непонятного хлама, нагнулся и поднял что-то такое все в шишках и шипах.

Что бы вы думали? Позвоночник. Я, правда, не из брезгливых... Мы заранее

до тонкости все обсудили, к тому же Олвейз точно знал, где стоял сундук. Я

нашел его с первого раза. Мне удалось приподнять его за один угол на дюйм,

не больше.

Он внезапно оборвал рассказ.

- Я держал его в руках, понимаете? - сказал он. - Золото! На сорок

тысяч фунтов чистого золота! Я заорал "ура" или вроде того и чуть не оглох

в своем шлеме. Мне уже не хватало воздуха, да и устал я - пробыл под водой

уже минут двадцать пять - и решил, что с меня довольно. Отправился наверх

через тот же люк и только высунул голову над палубой, вижу, страшенный

крабище, как бешеный, прыгнул в сторону и мигом исчез за бортом. Я не на

шутку струхнул. Вылез на палубу, закрыл клапан сзади на шлеме, чтобы

скопился воздух и вынес меня наверх. И замечаю: что-то шлепает над

головой, будто лупят веслом по воде, - но вверх не поглядел. Думал, наши

мне сигналят, что пора подниматься.

И тут мимо меня промелькнуло что-то тяжелое, воткнулось в деревянную

обшивку и дрожит. Я глянул, а это длинный нож - я не раз видал его в руках

Сандерса-младшего. Уронил, думаю, дурак, чуть меня не проткнул, ругаю его

на все корки и начинаю подниматься к свету. Я был уже почти у верхушки

мачты, как вдруг - бац! Что-то на меня свалилось, и чей-то башмак стукнул

меня спереди по шлему. Потом навалилось что-то еще, оно отчаянно билось.

Чувствую: увесистая штука, давит на голову, и вертится, и крутится. Если

бы не башмак, я бы подумал, что это громадный осьминог или вроде того. Но

осьминоги башмаков не носят. Все это случилось в одну минуту. Я

почувствовал, что опять иду ко дну, растопырил руки, чтоб удержаться, но

тут вся эта тяжесть соскользнула с меня и ухнула вниз, а меня подняло

вверх...

Он помолчал.

- Я увидал голое черное плечо, а за ним лицо Сандерса-младшего, шею ему

насквозь проткнуло копье, а изо рта и из раны будто розовый дым клубился в

воде. Так они и ушли вниз, вцепившись друг в друга и кувыркаясь, они уже

не в силах были выпустить друг друга. Еще миг - и я хлопнулся шлемом о

днище негритянского каноэ, чуть голову не расшиб. Негры! Целых два каноэ.

Жутко мне стало. Через борт перевалился Олвейз - в нем торчали сразу

три копья. Вокруг меня в воде бултыхались ноги нескольких чернокожих.

Всего я разглядеть не мог, но сразу понял, что игра кончена, отвернул до

отказа клапан и опять пошел на дно вслед за беднягой Олвейзом, только

пузыри надо мной взвились. Сами понимаете, до чего я был поражен и

напуган. Я пролетел мимо Сандерса-младшего и того негра - они опять

поднимались вверх и еще трепыхались из последних сил, миг - и я опять стою

впотьмах на палубе "Морского разведчика".

Фу ты, пропасть, думаю, попал я в переделку! Негры? Сперва решил, так и

так мне крышка - в воде задохнусь, а вынырну - копьем проткнут. Я не знал

в точности, насколько у меня хватит воздуха, да и не очень-то хотелось

отсиживаться под водой. Жарко мне было и мутило ужасно, да и струсил я до

чертиков. Мы совсем забыли про туземцев, про этих грязных папуасов, будь

они прокляты! Всплывать здесь нет никакого смысла, но что-то делать нужно.

Недолго думая, я перебрался через борт, спрыгнул прямо в водоросли и, как

мог быстро, зашагал прочь в темноте. Только один раз остановился, стал на

колени, задрал голову - чуть в шлеме шею не свернул - и посмотрел вверх.

Вижу, все пронзительно яркое, зелено-голубое, и качаются два каноэ, а

между ними наша лодка, все очень маленькие, издали будто две черточки, а

посередке перекладина. У меня засосало под ложечкой, и еще я подумал,

отчего это они так раскачиваются и зарываются носом...

Это были, пожалуй, самые скверные десять минут в моей жизни - бреду в

темноте, спотыкаюсь, грудь сдавило так, что ребра трещат, словно тебя

заживо в землю закопали, и мутит от страха и дышать уже нечем, только

воняет ромом и резиной. Фу ты, пропасть! Немного погодя я почувствовал,

что дно под ногами вроде как пошло покруче вверх. Скосил глаза, еще раз

посмотрел, не видать ли каноэ и лодку, и иду дальше. Вот уже над головой

воды на фут, не больше; попытался я разглядеть, куда иду, но, понятно,

ничего не увидел, только отражение дна. Рванулся я вперед и будто пробил

головой зеркало. Глаза очутились над водой, вижу: впереди отмель, берег, а

чуть отступя лес. Осмотрелся - ни туземцев, ни нашей шхуны не видать, их

заслонила груда застывшей вздыбленной лавы. По дурости своей я вздумал

бежать в лес. Шлем не снял, только отвернул одно стекло, жадно глотнул

воздух, немного отдышался и зашагал на берег. До чего же воздух показался

мне чистым и вкусным - сказать невозможно!

Конечно, если подметки у тебя свинцовые, в четыре дюйма толщиной, а

голова всунута в медный шар величиной с футбольный мяч и вдобавок ты

пробыл тридцать пять минут под водой, чемпионом по бегу не станешь. Я

бежал, а выходило, что едва тащился, словно пахарь за плугом. Полпути не

прошел и вдруг увидал десятка полтора чернокожих - вышли из лесу, будто

нарочно меня встречать, и рты разинули от изумления.

Стал я как вкопанный и обругал себя последним дураком. Удрать обратно в

воду у меня было столько же надежды, как у перевернутой черепахи. Я только

завернул опять стекло очков, чтоб руки были свободны, и жду. Что мне еще

оставалось?

Однако они не больно спешили, и я смекнул, в чем дело. "Джимми

Пучеглазый, - говорю, - красавчик мой, это они на тебя загляделись". От

пережитых опасностей и от резкой перемены этого окаянного давления я,

видно, был малость не в себе. "Чего уставились? - говорю, словно дикари

могли меня слышать. - Кто я такой, по-вашему? Ну-ну, глазейте, то ли еще

будет!" Завернул выводной клапан и давай травить сжатый воздух из пояса -

раздулся весь, как хвастливая лягушка. Это их совсем ошарашило. Вот

провалиться, ни шагу больше не ступили, а потом один за другим хлоп на

четвереньки. Они никак не могли взять в толк, что это перед ними за

чудище, и оказали мне самый любезный прием, очень это было разумно с их

стороны! Я подумал было потихоньку отступить к воде и удрать, но нет,

пустая затея. Сделай я шаг назад - и они на меня набросятся. С отчаяния я

двинулся к ним по отмели этакой мерной тяжелой поступью - иду и важно

размахиваю толстыми ручищами. А у самого душа в пятках.

Но в трудную минуту что лучше всего выручает - это когда у тебя вид

почудней. Я это и раньше знал и потом приходилось убеждаться. Нам-то с

малолетства известно, что за штука водолазный костюм, нам и не понять,

каково темному дикарю такое увидеть. Одни сразу дали тягу, другие скорей

принялись биться оземь головой. А я все шагаю - важно, не торопясь, вид у

меня дурацкий и хитрый, точь-в-точь водопроводчик, которому ненароком

работы привалило. Ясное дело, они приняли меня за какое-то

сверхъестественное существо.

Потом один вскочил и тычет в меня пальцем, а сам как-то весь вихляется,

а остальные таращат глаза то на меня, то на море. "Что-то там стряслось",

- думаю. Повернулся - медленно, важно, чтоб достоинство свое не уронить,

вижу: огибает мыс пара каноэ и тащит на буксире нашу бедную старушку

"Гордость Бенни". Тут я вконец расстроился. Но они, видно, ждали

одобрения, и я неопределенно помахал руками. Потом повернулся и опять

гордо зашагал к лесу. Помнится, я все твердил, как помешанный: "Господи,

пронеси и помилуй! Господи, пронеси и помилуй!" Только круглый дурак,

который сроду не нюхал опасности, позволит себе смеяться над молитвой.

Но эти черномазые вовсе не собирались меня отпускать. Они затеяли

какие-то танцы с поклонами и понемногу оттеснили меня на тропу между

деревьев. Уж не знаю, за кого там они меня принимали, только ясно, что не

за британского подданного, а я на сей раз вовсе не спешил объявлять им

свое подданство.

Если вы незнакомы с обычаями дикарей, может, вы и не поверите, но эти

заблудшие темные души прямиком отвели меня к своему, что ли, капищу и

представили старому черному камню. К тому времени я уже стал понимать, до

чего они темные, и едва только увидал это божество, сразу смекнул, как

себя вести. Я завыл басом "уау-уау", и выл очень долго, и все размахивал

руками, а потом этак медленно, торжественно повалил идола набок и уселся

на него. Мне до смерти хотелось посидеть, водолазный костюм для прогулок в

тропиках - одежда не очень-то подходящая. Ну, а их это совсем доконало, я

видел, у них прямо дух захватило, когда я уселся на их идола, но через

минуту они очухались и принялись во всю мочь мне кланяться.

Вижу я, все оборачивается хорошо, и мне малость полегчало, хоть плечи и

ноги совсем разломило от тяжести.

Одно меня точило: вот вернутся те дикари, что были в каноэ, как-то они

на все это посмотрят? Вдруг они видели меня в лодке, пока я не нырнул, да

еще без шлема? Может, они с ночи следили за нами из засады. Тогда они

будут обо мне другого мнения, чем эти. Мне показалось, я много часов

маялся, ничего хорошего не ожидая. Наконец поднялась суматоха, и я понял,

что они прибыли.

Но они тоже в меня поверили - вся их проклятая деревня поверила. Видно,

я их взял тем, что битых двенадцать часов кряду, не меньше, просидел с

грозным видом, не шевелясь, точно истукан, не хуже, чем эти, знаете,

египетские идолы. Попробовали бы вы, каково это да в такой жаре и вонище!

Я думаю, никому из них и не снилось, что внутри сидит человек. Они решили,

что просто большой кожаный идол вылез из моря и принес им счастье. Но до

чего меня замучила усталость! И жара! И духотища проклятая! До чего воняло

резиной и ромом! Да еще они тут суетятся! Передо мной лежала плоская плита

- обломок лавы, дикари развели на ней смрадный костер и то и дело кидали в

него кровавые куски мяса; сами они, скоты, пировали в сторонке, а что

похуже - сжигали в мою честь. Я уже малость проголодался, но теперь-то я

понимаю, как боги ухитряются обходиться без еды: вокруг них всегда воняет

горелым. Дикари приволокли со шхуны много всякой всячины, и среди прочего

я увидел насос для нагнетания сжатого воздуха, - тут на душе у меня стало

чуточку полегче; потом набежали парни и девушки, целая орава, и завели

вокруг меня бесстыжие пляски. Удивительное дело, каждый народ оказывает

уважение на свой манер. Будь у меня под рукой хороший нож, я бы многих

отправил на тот свет, уж очень они меня взбесили. А я все сидел этак

чинно, как в гостях, ничего лучше придумать не мог. Потом настала ночь, и

в оплетенном прутьями капище стало, на их вкус, слишком темно (дикари,

знаете, боятся темноты), и я начал этак сердито мычать; тогда они

разложили снаружи большие костры и оставили меня одного в темной хижине;

наконец-то я мог без помехи отвернуть стекла очков и собраться с мыслями,

и не надо было ни от кого скрывать, как мне худо. Бог ты мой! До чего мне

было тошно!

Я ослаб и хотел есть, а мысли вертелись и вертелись, точно жук на

булавке, - суеты много, а толку чуть. Никак с места не сдвинешься, все

одно и то же. Жалел я товарищей - они, конечно, были ужасные пьяницы, но

такой участи не заслужили; молодой Сандерс с копьем в глотке так и стоял у

меня перед глазами. И еще я думал о сокровищах, что остались на "Морском

разведчике", - как бы их достать и куда бы запрятать понадежнее, а потом

уехать и снова вернуться за ними. И еще задача: где бы раздобыть

чего-нибудь поесть? Прямо голова кругом шла. Попросить знаками, чтобы меня

накормили, я боялся: будет слишком по-человечьи - и просидел голодный

почти до самого рассвета. К этому времени деревня затихла, и я, не в силах

больше терпеть, вышел из капища и размокал в миске какую-то дрянь вроде

артишоков и немного кислого молока. Остатки я сунул среди других

жертвоприношений, чтобы намекнуть им, какая еда мне по вкусу. А наутро они

пришли поклониться мне, а я сижу, неподвижный и величественный, на их

прежнем боге, в точности как сидел вечером. Прислонился спиной к столбу

посреди хижины и заснул. Вот так я и стал у язычников богом, конечно,

по-настоящему это не бог, а одно богохульство, да ведь не всегда можно

выбирать.

Хвастать не хочу, однако должен признаться: пока я был у этих дикарей

богом, им необыкновенно везло. Особенных заслуг себе приписывать не стану,

но удачу я им принес. Они воевали с другим племенем и победили, и я

получил уйму приношений, от которых мне не было никакого толку; и рыба так

и шла к ним в сети, и сорго на полях уродилось на диво. Они считали, что и

шхуну захватили по моей милости. Недурно для начинающего бога, скажу я

вам. И верьте не верьте, но я пробыл богом у этого дикого племени без

малого четыре месяца.

Ну, а что мне оставалось делать? Но водолазный костюм я все-таки иногда

снимал. Я заставил их соорудить внутри капища конурку вроде алтаря, немало

помучился, пока втолковал им, что от них требуется. Ужасно трудно было

добиться, чтобы они поняли, чего я хочу. Не мог же я ронять свое

достоинство и коверкать их тарабарский язык (даже если б я и умел

разговаривать по-ихнему), и не пристало мне без конца махать руками у них

перед носом. Вот я и стал рисовать на песке картинки, потом присаживался

рядом и гудел, как пароходная сирена. Порой они делали все наоборот. Но

всегда очень старались. И все время я ломал голову, как бы довести до

конца затею с этим треклятым золотом. Каждую ночь перед рассветом я в

полном облачении выходил из капища и отправлялся к проливу взглянуть на то

место, где на дне лежал "Морской разведчик", а однажды в лунную ночь даже

попробовал добраться до него, но водоросли, скалы, темнота - все было

против меня, пришлось отступить. Возвратился, когда солнце поднялось уже

высоко, и вижу - на берегу стоят толпой мои глупые папуасы и молятся:

дескать, морской бог, вернись к нам, пожалуйста. Я столько раз спотыкался

и падал, всплывал и опять уходил под воду, что еле держался на ногах и был

зол, как черт, а тут эти дурни прыгают и скачут от радости... я чуть было

не начал лупить их по башкам всех подряд. Терпеть не могу лишних почестей.

А потом явился миссионер. Чтоб ему провалиться! Дело было за полдень, я

важно восседал в наружной части капища, все на том же старом черном камне.

И вдруг за стеной зашумели, залопотали, а потом слышу голос этого самого

миссионера. "Они молятся пням и камням", - говорил он толмачу, и я мигом

догадался, в чем дело. Пока я отдыхал, одно стекло очков было вывернуто, я

и крикнул, недолго думая: "Пням и камням, говоришь? А ну-ка, иди сюда,

сейчас я разобью твою ослиную башку". За стеной затихли было, опять

залопотали, а потом он входит, как водится, с библией в руках - щуплый,

рыжеватый, в очках, на голове пробковый шлем. Разглядел он меня в полутьме

- круглая медная башка, выпученные глазища - и, смею сказать, малость

оторопел. "Ну, - говорю, - почем ситец идет?" По совести, не люблю я

миссионеров.

Потешался я над этим проповедником. Где уж ему было со мной тягаться!

Спрашивает, кто я такой, а у самого поджилки дрожат. А я отвечаю: если,

мол, хочешь узнать, кто я, читай, что у меня на ногах написано. Он

нагнулся, а толмач, понятно, суеверный, как все чернокожие, подумал, что

это он кланяется мне, - и сам скорей бух мне в ноги! Мои папуасы так и

завыли от восторга, и после этого миссионерам уже нечего было делать в

моей деревне, по крайней мере таким, как этот.

Но я, конечно, свалял дурака, что так от него отделался. Будь у меня

хоть капля ума, я бы сразу рассказал ему про сокровище и взял бы его в

компанию. Он бы, конечно, согласился. Малый ребенок и тот быстро смекнул

бы, что неспроста тут появился скафандр, когда пропал "Морской разведчик".

И вот неделю спустя утром выхожу я из своей хижины и вижу: по проливу

тащится "Материнство", спасательное судно из Старр Рейса, прощупывает дно.

Конец всему, даром только я мучился. Фу ты, пропасть! И взбесился же я!

Стоило сидеть чучелом в этом вонючем балахоне! Четыре месяца!

Загорелый опять прервал свой рассказ и разразился неистовой бранью.

- Подумать только! - снова заговорил он по-человечески. - На сорок

тысяч фунтов золота!

- А тот проповедник потом вернулся? - спросил я.

- Еще бы! Чтоб ему пусто было! Он поклялся моим папуасам, что внутри

ихнего бога сидит человек, и решил им торжественно это доказать. Но

внутри-то ничего не оказалось, опять я его провел. Я терпеть не могу

разные сцены и объяснения, так что поспешил убраться, двинулся по берегу

домой, в Бению: днем скрывался в зарослях, а по ночам таскал в деревнях

чего-нибудь поесть. Единственное оружие - копье. Ни одежды, ни денег.

Ничего. Всего имущества, как говорится, собственная шкура. А в голове так

и сверлит - плакали восемь тысяч фунтов золотом, моя пятая доля...

А дикари задали ему жару, голубчику, - и поделом! Решили, что это он

спугнул их счастье.

Дата добавления: 2017-01-14; Просмотров: 51; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!