Конец магического времени 2 страница

Многие считают меня придурком – я живу впроголодь, потому что вся моя скромная учительская зарплата уходит на скупку душ. Человеку не интересно продавать душу дьяволу за триста рублей – надо минимум триста баксов. И то, такая цена прокатывает лишь потому, что я всячески уверяю клиента, что никакого дьявола не существует и что все это веселая рождественская шутка. Всерьез бы никто подписывать договор не стал – надо совсем циником быть для этого. Тот же Дробот раз десять меня переспрашивал, а точно ли, что я сам не верю в Сатану? Я и не верю, чего мне врать. Правда, когда я столкнулся с фактами воочию, у меня стала расти шерсть на руках и кожа на ступнях стала твердеть, но это потом… Так что Дроботу я не врал. Просто психика суеверного человека так устроена, что он не в состоянии поверить, что ему в шутку подарили триста баксов. Уже через неделю Дробот пришел ко мне с топором, а когда я ему не открыл, поджег мне дом. Не знаю, что у него там случилось – родные молчат, но, думаю, одним скисанием молока дело не ограничилось. В целях безопасности я взял отпуск на месяц, а когда вернулся, то узнал, что Дробот повесился. Теперь меня не то, что пальцем никто не тронет – обматюкать боятся. Только сучья ведьма, которая не боится ничего и никого, не признает моего инфернального авторитета, ну и пусть. Зато графоман Дубов, завидев меня, спотыкается даже на велосипеде.

Недавно вышла в свет книга «Нирванная бомба», автор – некто Конец Концов. Книгу мне дала сучья ведьма и сказала, что знакома с автором и является его ученицей. Не сомневаюсь. Этот Концов хочет замочить Бога, которого нет, но сучья ведьма уверяет, что у него ничего не получится. Когда я поинтересовался, почему, она дала мне развернутый математический анализ проблемы. Согласно учению Кама-сутры, сказала она, чтобы получать непрерывное удовольствие от процесса, надо ни в коем случае не кончать. Потом она стала рассказывать мне про шивалингам, которому поклоняются все религиозные индусы, это такой каменный хуй, который всегда стоит и никогда не кончает. Вообще, сказала она, у хуя традиционно бывает три состояния – когда он стоит, когда он висит и когда вообще уже не важно, есть он или нет, потому что его владелец импотент. Согласно К. Концову, наилучшим является третье состояние, но сучья ведьма уверяет, что Концов заблуждается, потому что не берет в расчет четвертое измерение, которое пронизывает три предыдущих. Не важно, говорит она, стоит хуй или висит, или его владелец вообще импотент, самое главное, чтобы человек был хороший. Не знаю, что сучья ведьма имела в виду, но если речь шла о нашем мире, то он в состоянии импотенции находится уже столько, что у него давно отсохли яйца.

Т ак уж повелось, что любое мало-мальски динамичное событие в селе было способно взбудоражить половину населения. Да чего там говорить, проедет машина мимо дома, а ты уже спешишь к окну посмотреть – шо ж там такое? Поэтому на похоронах тракториста Дробота было не продохнуть. Дробот лежал в гробу весь синий и с таким видом, что будь его воля, встал бы сейчас да раздал всем пиздюлей. Жена Дробота закрывала гроб всем телом и непрерывно голосила:

– Да на кого ж ты меня с детьми покинул, кормилец ты наш родненький, как же мы без тебя теперь жить будем и без твоей мизерной зарплаты-ы-ы?! Кто ж мне теперь ребра ломать будет, а детей ремнем обрабатыва-а-ать? За что ж ты нас покинул, за какое прегрешение, ведь у нас в семье по грехам только ты специализировался-а-а? Как же ж мать твоя теперь без тебя будет жить, ты ж ей счастливые годы до самой смерти обеспечил, Дробот, сука-а-а…..

– Уберите крест, - сказал батюшка Афанасий. – Ну, я кому сказал, уберите! Нечего тут… Вдове не мешайте, пускай голосит… Успокоительное? Не надо.

Батюшку Афанасия пригласили на похороны не столько для отпевания, сколько для того, чтобы он прояснил ситуацию с дьявольщиной вокруг Дробота. Приказ убрать крест с глаз долой насторожил присутствующих, но одновременно и вдохновил. Все таки глазеть на висельника было не весело, а батюшка своими действиями хоть как-то оживил циничный и отработанный до мелочей ритуал.

– Тихо всем! – сказал батюшка Афанасий. – Говорить буду. На отпевание вы меня позвали зря – не уполномочен я висельников отпевать. Да будь это простой самоубийца, я бы, может быть, и прочел молитву за спасение его души. Однако сукин сын связался с сатаною, а как стало припекать, так и слинял. Поэтому сказать могу я только одно: гори в аду, Дробот, гори в аду синим пламенем!

И вдруг Дробот громко рыгнул. Односельчане зароптали.

– Это ничего, это бывает, - успокоил их батюшка. – Это дурной воздух у него из утробы выходит. Кончайте с ним побыстрее.

И действительно, опасаясь, как бы покойник не встал, гроб заколотили на скорую руку и буквально выкинули в могилу, как выкидывают мусор в помойную яму. Хлеб туда батюшка бросать не разрешил, а перед тем, как могилу начали закапывать, стал на край и помочился.

– Эк он рыгнул-то, - говорили между собой люди. – Как бы живьем мы его не закопали.

– Да от него уже смердело, какое там «живьем»…

– А батюшка-то суров, суров…

– А хуй у батюшки – сантиметров двадцать пять будет, не хуй, а целый хобот, всю могилу как есть обосцал…

– Это он чтоб наверняка …

– То есть?

– Святой воды у него под рукой не оказалось, а с Дьяволом как-то бороться надо…

Конечно, батюшка Афанасий приехал сюда не на похороны, а по секретному заданию Церкви, куда уже давно поступали тревожные сигналы о готовящемся воплощении сатаны в человеческом теле. До принятия сана батюшка Афанасий и сам смотрел все эти фильмы – «Омен», «Экзорцист» и даже «Кошмар на улице вязов», но ему и в голову не могло прийти, что реальный сатана встанет на пути именно у него. Впрочем, батюшка был мужик не робкого десятка – он даже гнева Божьего не страшился, когда кушал свинину в Великий пост или там желал жен каких-нибудь ближних своих. Почему-то батюшка был уверен, что Иисус любит его и уважает, а потому не станет доёбываться из-за пустяков.

На повестке дня у батюшки Афанасия был обход свидетелей и подозреваемых, в списке которых первым был, конечно, известный на все село колдун Самойлов. Колдун жил в заброшенном хлебном магазине возле точно такой же заброшенной птицефермы между селом и лесом.

В хлебный магазин батюшка входил с тяжелым сердцем – проводники его из неясных опасений входить не пожелали и даже, чего греха таить, мысленно попрощались с батюшкой. Всё-таки языческое ядро в наших людях сильнее христианской плесени, поэтому батюшку Афанасия только уважали, а колдуна – боялись. Однако, к удивлению своему, ничего демонического в обстановке заброшенного магазина батюшка не обнаружил. Даже колдуна Самойлова, который сидел на полу между прилавком и хлебными полками, обнаружить ему удалось не сразу. Колдун молча глазел в пустоту, и батюшка на всякий случай пощупал колдуну лоб. Убедившись, что Самойлов вполне жив, батюшка посидел немного возле него и, насладившись даршаном, вышел из магазина.

– Какой это вам, дураки, колдун, - спросил он у провожатых, когда у него рожа, как у рублёвского Спаса? Сей есть великий праведник, дерзнувший на подвиг неподвижности и молчальничества, и если Господь не раздавил ваше село, как гниду содомскую, то только из-за него. Сами суть бесы поганые, вот и боитесь света Божьего аки тьмы.

Провожатые знали, что батюшке лучше не возражать, да и нечего было. Свой следующий визит батюшка нанес в школу – учительнице алгебры и геометрии Светлане Алексеевне Тушисвет. Поскольку всех учеников отпустили поглазеть на похороны Дробота, Светлана Алексеевна сидела в учительской (да и во всей школе) одна и проверяла тетради. Увидев ее, батюшка почему-то стал лихорадочно вспоминать таблицу умножения. Демонами в учительской тоже не пахло, поэтому батюшка объяснил цель своего визита с превеликой неохотой.

– Вам нужен мой бывший муж, Семен Тарасович Хробак, - сказала Светлана Алексеевна. – Он преподает в этой школе русский язык и литературу.

– Как же вас угораздило за сатану-то замуж выйти? – не удержался батюшка. – Грех ведь.

– Ну, так что ж, что за сатану, - парировала Светлана Алексеевна, - что ж он после этого – не человек?

Оставив Светлану Алексеевну в учительской, батюшка решил заглянуть в кабинет русского языка и не промахнулся – здесь стоял крепкий запах серы, а со стен глазели демонический Достоевский, косоглазый Акутагава и похожий на ухмыляющуюся жабу Стивен Кинг. Батюшка поснимал портреты со стены, сложил их в кучу, помочился на нее и, бросив горящую спичку, еле успел отскочить – пламя ахнуло до самого потолка. Вернувшись в учительскую, он сказал Светлане Алексеевне:

– Идите домой, скоро здесь все будет в огне – я поджег школу.

– Я лучше пойду тушить огонь, - ответила Светлана Алексеевна и, сняв со стены огнетушитель, оставила батюшку одного. Он подошел к раскрытой тетради, которую проверяла Светлана Алексеевна, и прочел: «Даосское число 69 состоит из сатанинской шестерки и христовой девятки, но, как мы видим, цифры не борются друг с другом, а образуют диалектическое единство, континуум. Может показаться, что 6 – это головастик, плывущий вниз, а 9 – головастик, плывущий вверх, то есть, что это два разных головастика. В действительности же, 69 – это символическое изображение головастика, который плавает по кругу. То есть, мы сталкиваемся с указанием на сущность, которая кажется нам разделенной, не будучи таковой. Поэтому каждый, кто толкует о диалектике Христа и сатаны (я уже не говорю – о противостоянии), попросту бредит. Янус двуличен, но не двоичен…»

«Что за умник такой?» - удивился батюшка и закрыл тетрадь. На обложке значилось: «Яков 1.10».

– Засранец ты, Яша, - вслух сказал батюшка. – был бы я твоим отцом, всыпал бы тебе по самое не балуй. Солдатским ремешком…

В коридоре батюшке ударил в нос запах гари. По коридору с ведрами бегала туда сюда Светлана Алексеевна - огнетушитель оказался дохлым, а туалет был от кабинета русского языка и литературы на весьма значительном расстоянии. Благословив Светлану Алексеевну крестным знамением, батюшка покинул школу и отправился к дому Семена Тарасовича Хробака.

Хробак жил в убогой мазанке с провалившимся потолком. Во дворе у Хробака, обняв деревянную колоду с торчащим из нее топором, болезненно храпел в жопу пьяный великий русский писатель Дубов.

Проснулся Дубов оттого, что что-то мокрое и соленое стало стекать с его лица за шиворот. Открыв глаза, он увидел батюшку Афанасия, оправляющего рясу.

– Семен Тарасович Хробак здесь проживает? – спросил батюшка.

– Пидарасович? – Дубов пошарил рукой за пазухой и попробовал нащупанное на вкус. – Здесь, конечно, где ж ему еще проживать? Только я не знаю, где он сейчас. Я, видите ли, немного…

– Вижу, - сказал батюшка. – А вы сами кто будете?

– Дубров, - отрекомендовался Дубов. – Прозаик. Но вы меня, конечно, не знаете. Как прозаика, я имею ввиду. Я сторожем, вообще-то, подрабатываю в «Дубраве», но это так, мирское…

– Достоевского любите? – спросил батюшка.

При упоминании имени классика русской литературы, а, может быть, по каким другим причинам, Дубова обильно стошнило.

– А Стивена Кинга? – продолжал допрос батюшка. – Лавкрафта?

– Не надо больше! – взмолился Дубов. – Мне … плохо.

Оставив Дубова обниматься с деревянной плахой дальше, батюшка вошел в дом. Здесь тоже воняло серой, как и в кабинете русского языка, а весь пол был усыпан мелкой черной шерстью, словно здесь проживала стая линяющих собак. На столе лежала записка: «Уехал в отпуск, когда буду – не знаю. Большая просьба не пускать в дом Дубова, иначе он уничтожит все мои запасы самогона. Хробак.»

Батюшке действительно стоило огромных усилий удерживать Дубова, который в отчаянии все пытался броситься в горящую хату и просил:

– Пусти, кому говорят, человек ты или нет!

Целую ночь Дубов молча просидел перед мерцающим пепелищем. Бакенбарды его развевались на ветру, который участливо, но безуспешно пытался высушить горькие слезы великого русского писателя.

– … ь! – выругался Тарасович. – Опять Дробот приходил! Слышишь, Дубов, опять этот ебаный полтергейст всю водку допил!

– Приведения не пьют водку, - открыл один глаз Дубов.

– А кто ж ее тогда выпил, - горячился Тарасович. – Пушкин, что ли?

– Никогда! – поднялся, словно ванька-встанька, со своей лавки Дубов. – Вы слышите? Никогда не поминайте этого имени всуе!

– Да ладно тебе, не горячись, - примирительно сказал Тарасович. – Может, и мы выпили, не помню…

С тех пор, как Тарасович поселился в вагончике у Дубова, призрак Дробота с петлей на шее приходил сюда каждую ночь и выпивал всю водку, которая осталась с вечера. Хотя, Дубов прав, вполне возможно, что водку выпивали они с Тарасовичем, а на Дробота пеняли зря, но тем не менее – чего он шляется по ночам хрен знает где, а не лежит в обосцаной отцом Афанасием могиле? Отец Афанасий, впрочем, был еще хуже привидения – приходил каждый день и грозился обосцать вагончик, если в нем действительно прячется Тарасович, серная вонь от которого была слышна по всему дачному поселку. Слушая угрозы батюшки, Тарасович сидел под письменным столом Дубова и, обхватив себя волосатыми лапами, дрожал и вонял от страха, как скунс. У Тарасовича давно уже выросли копыта на ногах и рога – на голове, солнечный свет он переносил плохо.

– А как ебаный поп выломает дверь и обосцыт меня, - жаловался он Дубову, - тогда что?

– Я хуй его знает, - отвечал Дубов. – Может, сгоришь заживо, а, может, превратишься в зловонную зеленую лужицу, тут заранее не угадаешь…

Раз в неделю на горном велосипеде приезжала Светлана Алексеевна и приносила продукты – Тарасович мог есть только скисшее, протухшее или заплесневелое, а из свежих продуктов пил только водку.

– До чего себя довел, чертяка! - сокрушалась Светлана Алексеевна. – Предупреждала я тебя, русская литература до добра не доводит! Иное дело – математика…

– Ну, пошла, пошла, - кривил рожу Тарасович. – Лирик физику не товарищ! Впрочем, черт со мной, а вот детей жалко – как они там без меня, кто им про Достоевского теперь расскажет, Пушкин, что ли?

– Никогда! – бледнел Дубов. – Вы слышите…

– Сядь, Дубов, - успокаивала его Светлана Алексеевна. – И ты, Семен, не волнуйся – все уроки по литературе я на себя взяла, буду давать детям азы нумерологии. Оно пополезнее Тургенева будет.

– Детям не нужна нумерология! – сжимал кулаки Тарасович. – В них надо не бездушные цифры закладывать, а сеять семена разумного, доброго, вечного…

– Ты уж у себя посеял, - кивала Светлана Алексеевна на его рога, - и всходы не особенно радуют.

– Что ты понимаешь, ведьма, - обижался Тарасович. – Это последствия неудачного эксперимента, не более того.

– А по-моему, - вставлял Дубов, - таких экспериментаторов к детям за километр подпускать нельзя.

– Ну, почему же, - заступалась Светлана Алексеевна за бывшего мужа. – Сейчас такие дети пошли, что неизвестно, кого к кому нельзя подпускать. Вон у Семена, когда он только к нам в школу устроился, не жопа, а дуршлаг была от ихних кнопок – он до сих пор все уроки стоя проводит…

– Уже не провожу, - вздыхал Тарасович.

– И правильно, - одобрила Светлана Алексеевна, - и не надо. Есть такие люди на свете, которым лучше вообще не работать. Будучи паразитами на теле общества, они принесут ему гораздо меньше вреда, потому что будут только брать. А если они начнут что-то делать, производить какой-либо продукт – хорошо еще, если осязаемый, вроде табуретки или ржаных сухариков, а если знания?! – тогда мир начнет уподобляться им. Поэтому ты, Семен, в настоящее время занял то самое заветное место, уготованное тебе судьбой, к которому шел всю свою жизнь.

Поерзав волосатой задницей по скамейке, на которой он сидел, Тарасович неуверенно улыбнулся.

– Ты думаешь? Ну, может быть, не знаю… Мне и в самом деле не так уж плохо теперь, просто – куда деваться от переполняющих душу мыслей, планов и прочего, не гасить же в себе творческую искру?

– Какие у тебя планы? – изумился Дубов.

– Планы… - Тарасович неопределенно пошевелил когтями в воздухе. – Ты понимаешь, Дубов, мы с тобой уже столько всего переговорили, что если ты умный человек, то и сам обо всем догадаешься, а если не догадаешься, значит, и объяснять тебе бесполезно.

– Не знаю, - вздохнула Светлана Алексеевна, - какие у тебя планы, но, по крайней мере, то, о чем ты меня просил, я тебе привезла, и скажу тебе честно, хороших предчувствий по этому поводу у меня не возникает. Вот, бери!

С этими словами она достала из сумки какой-то пакет, перепачканный жирными розовыми иероглифами, и положила его на стол перед Тарасовичем.

– Что это? – полюбопытствовал Дубов.

– Сейчас увидишь, - ухмыльнулся Тарасович.

Развернув упаковку своими мохнатыми лапами, он достал оттуда непонятный резиновый рулет телесного цвета и не спеша раскатал его по столу.

– Да-а-а, - сказал Дубов. – Не ожидал от тебя. Дашь попользоваться?

– Дурак, - возразил Тарасович. – Выдолби дырку в столбе и пользуйся на здоровье, а сюда не суйся. Не для тех это целей…

Надо ли объяснять читателю, что в самые сжатые сроки в школу пришла новая учительница русского языка? Конечно, не надо. Читатель настолько умен (если его глупость позволяет ему в это поверить), что ему вообще ничего не надо объяснять – он понимает все. Тем не менее, он любит слушать всякие истории точно так же, как и писатель ничего не хочет объяснять, питая лишь слабость к художественному повествованию. Так они и ладят между собой… Но мы отвлеклись, и на самом интересном месте. Зинаида Ся, новая учительница русского языка, которую те школьники, которые с энтузиазмом вступили в стадию полового созревания, стали любовно называть Зинуся, была, несомненно, девушкой китайских кровей, хотя по-русски и на мовi говорила чисто, без акцента, даже подозрительно правильно. Школьную программу Зинуся не уважала вообще, и во всех классах давала только «Гранатовый браслет» Куприна, будто другой литературы на свете не существовало. На детей это оказывало странное воздействие – мальчики начинали усиленно заниматься онанизмом, приходя на занятия бледными и изможденными, а девочки заразились неизвестной китайской болезнью, суть которой заключалась в появлении холодного хищного блеска в глазах и нервном подергивании верхней губы, так что непонятно было, кривятся они или ухмыляются. То есть внешне все было как бы прилично, но любой человек, оказавшись среди этих детей, ясно чувствовал – разврат. Что-то порнографическое было в том, как ребенок нес учителю дневник на двойку, я бы даже сказал – садомазохистское. Собственно, именно это и беспокоило – не было конкретных инцидентов, которыми можно было возмутиться и перейти к решительным действиям, однако было ясно, слишком ясно, что повод для беспокойства есть, только, где его искать – вот вопрос. Даже отец Афанасий как-то после уроков заявился в школу, чтобы разобраться во всем самостоятельно, но Зинусю это не испугало, а к перспективе быть обоссанной она относилась, наоборот, весьма игриво.

– Чему вы учите детей? – без обиняков спросил отец Афанасий.

– Я прививаю им любовь, - удивленно ответила Зинуся, - к литературе.

– А разве вы не знаете, что единственная литература, которая действительно необходима человеку, это Слово Божье? – спросил отец Афанасий.

Тут Зинуся хищно улыбнулась:

– Бог есть любовь? – задала она контр вопрос и мягко погладила отца Афанасия по яйцам. – Не правда ли?

– Правда твоя, - отстранил ее руку он. – Не вводишь ли в искушение малых сих?

– Вы всегда в кальсонах ходите?

– Если правая рука твоя согрешит…

– Как они…веревочки, что ли?

– Вырви глаз свой…ой…

– Будьте терпимее, батюшка… терпимее…

– Хорошо, я потерплю…

В этот день батюшка Афанасий даже первое в своей жизни стихотворение сочинил:

От удачного минета

возвышается душа,

ей не страшен конец света,

ей и тьма, бля, хороша!

– Грех, конечно, - пожаловался он Зинусе, но та только застегнула ему ширинку.

– Вот и хорошо, что грех, - сказала она. – Великий русский святой Григорий Распутин одними грехами и спасался, справедливо полагая, что без греха нет и раскаяния, а без раскаяния никакая святость невозможна. Чем больше грех, тем сильнее раскаяние; чем сильнее раскаяние, тем выше святость.

Вообще, Зинуся любила людей. Будучи обыкновенной резиновой бабой китайского производства, она не страдала от внутренней пустоты, и заполнять эту пустоту человеческими чувствами было для нее верхом наслаждения. Конечно, она мало знала о любви, потому что не видела ее в людях, а только читала о ней у Куприна, зато по части эротического драйва равных Зинусе не было.

Хотя, конечно, вполне вероятно, что и эрос тоже кто-то выдумал, а в реальности ничего такого нет. Я пишу эти строки в зале ожидания харьковского ж/д вокзала, в метре от меня на полу сидит молодая бомжиха. Вместо того, чтобы сесть в кресло, она склонилась перед ним на колени и положила на него, как на гильотину, свою обмотанную сиреневым платком голову. Поразительное зловоние, исходящее от нее, по степени своей хуёвости может сравниться разве что только с нечеловеческим холодом, здесь царящим. В таком холодном и вонючем мире трудно придумать место эросу. Думаю, в этом и заключается секрет невообразимой Зинусиной сексапильности. Мужчине трудно хотеть трахнуть женщину, у которой психика заслоняет тело. А у надувной Зинуси психика отсутствовала начисто, у нее даже вместо мозгов был обычный воздух.

Изредка она беседовала со страшным мохнатым уебищем, в которое в конце концов превратился Тарасович.

– Теперь я понял, - говорил он ей, - что очень важно, кто вдыхает жизнь в человека, Бог или я. Может быть, сам воздух, которым я тебя надул, был испорчен прохождением через мои легкие, потому и получилось то, что получилось. Я-то хотел явить миру идеального учителя русской литературы, а, между тем, уже два ребенка угодили в реанимацию из-за нервного истощения на сексуальной почве. Видимо, прежде чем творить вовне, творец должен как следует разобраться с собственными потрохами. Но в моем случае, похоже, это уже поздно, совсем я, Зинуся, осатанел.

– Хотите, я вас с отцом Афанасием сведу, - участливо предлагала Зинуся, - он вас обосцыт по-христиански.

– Возможно, - соглашался Тарасович сокрушенно, - так и следует поступить. Но я, по-моему, еще не готов к таким радикальным мерам.

«Но что я теряю?» - думал Тарасович, глядя на полную луну, которая своим ореолом посеребрила и успокоила его мысли. Перед крыльцом избушки, где приютился отец Афанасий, он остановился, чтобы взвесить все хорошенько, но у него ничего не получилось. Скрипнула входная дверь, голос отца Афанасия процитировал Льва Толстого, глухо бормоча: «Грехи, грехи мои…», раздался тихий всплеск, и на Тарасовича обрушилось литров десять неопознанной в первые секунды жидкости комнатной температуры. Облизав губы, и шмыгнув носом, Тарасович понял, что батюшка Афанасий хотел выплеснуть в сад ведро с нечистотами (очень удобное приспособление для тех, кто не любит выходить в туалет из дома в темное время суток), а выплеснул на него. Пока батюшка суетился вокруг него с извинениями и кудахтал: «Ах ты, Господи! Вот ведь незадача…», Тарасович медленно пытался сообразить, в чем дело – то ли батюшкина моча потеряла всю свою очищающую силу, то ли надо подождать еще немного.

Б ольше всего на свете я люблю ездить в поездах. Электричка супротив поезда все равно что Каштанка супротив человека, но и она прокатит. Жена не разделяет моей любви. Ей не понравилась ни электричка, ни мое родное село, где я прожил восемь лет – с первого по пятый классы. Во-первых, все замело снегом. Во-вторых, остановиться не у кого, а до электрички еще четыре часа. Поэтому мы пошли сразу в школу. Хосподи, какая красотишча вокруг! Повсюду тишина, разруха и лишь, как сказано у Блока, чего-то хрюкает в хлеву да кашляет старуха. Мое село – самое красивое место на земле. Имя ему – Кельмансталь. Я не знаю, что это означает, но как звучит мне нравится. Но больше всего мне понравилось, что я не повстречал практически ни одного придурка из тех, с кем учился – часть из них уехала в город, часть спилась, часть села в тюрьму, а некоторые даже умерли. Правда, по дороге нам встретилась бывшая косоглазая девчонка, с которой я когда-то вёл священную войну, а в кафе нас обслужило другое привидение из прошлого, но, по большому счету, всё обошлось.

В школу мы вошли посреди урока, поэтому положили торт на подоконник и стали молча ждать звонка. Я волновался, что, может быть, зря сюда приехал, надеясь сделать таким образом приятное своей любимой учительнице, теперь уже директору школы, и что она вполне могла забыть меня и т.д. и пр.бр. А я ей в подарок распечатку своей книги привез – подарок, конечно, не ахти какой, особенно если учесть, что книга начинается с телеги под названием «Три извращенца», а продолжается ещё хуже, однако это было самое лучшее, чем я мог одарить человечество на тот момент. Так я и скрипел красными половыми досками, изучая надписи на стенах, пока не прозвенел звонок.

Зинуся сразу меня узнала и отпустила детей без домашнего задания. Сначала она рассказала моей жене, каким я был умным и выдающимся, а потом поинтересовалась, что же со мной в результате стало? В двух словах я сообщил ей, как бросил университет, загремел в армию и стал грузчиком на ж/д вокзале.

– Эх ты, - сказала она, - и не стыдно тебе.

Да, мне стало почему-то стыдно, и я сказал, оправдываясь:

– Зато я книгу написал. И торт вам привёз.

На душе у Зинуси слегка полегчало. Она спросила, почему я приехал посреди недели, а не в пятницу, когда было намечено торжество, и я ответил, что никого из одноклассников видеть не хочу и что приехал я исключительно ради неё, чтобы она не обиделась. После этого Зинуся совсем оттаяла и отпустила нас вполне мирно, безо всяких наездов и напутственных слов.

– Куда ты сейчас, Яша? – спросила она. – До электрички ведь далеко ещё.

– Может быть, Тарасовича навещу, может, Дубова, если найду…

– Отчего же не найдешь, - грустно улыбнулась Зинуся. – Куда им деваться?

Нельзя сказать, чтобы Дубов сильно изменился. Он всё хотел предложить мне распить поллитру, но жутко стеснялся моей жены. Теребя бакенбарды, он сообщал нам последние сельские новости, которые сводились к тому, что «а у нас всё по-старому».

Я подарил ему последний опус Ирины Сурат о Пушкине, и он прослезился.

– Спасибо тебе, Яша, за всё. За то, что вдохнул в нас жизнь, пускай какую-то несуразную, а местами и откровенно хуёвую, но все же это намного лучше, чем ничего. Спасибо.

Тут кто-то стал топать сапогами у входа, сбивая с них снег, и через минуту перед нами предстал Тарасович во всей своей облезлой красе – шерсти на нем почти не осталось, о былых рогах напоминали лишь две невнятные шишки на лысине (он объяснил, что ему их жена бывшая обломала), а процент Достоевского в его крови был значительно ниже нормы.

– Сколько лет, сколько зим, - обрадовался он мне. – Не поверишь, Яша, с тех пор, как ты перестал писать о нас свой рассказ, здесь ровным счетом ничего не происходит. Спасибо и на том, что точку до сих пор не поставил…

– Да ладно, Тарасович, - сказал я, - у меня ещё целых три буквы до конца осталось, с моими скоростями это почти бесконечность.

– Вот и хорошо, вот и хорошо, - одобрительно затряс головой Тарасович. – Значит, есть в жизни ещё какая-то надежда…

– Я ничего не понимаю, - сказала моя жена, - о чем вы говорите.

– Видишь ли, - объяснил я ей, - мы с тобой приехали в рассказ, который я когда-то начал писать, но так и не дописал. Дубов и Тарасович – действующие лица этого рассказа. Судьба их зависла в неопределённости, поэтому им грустно, их вся их надежда – только на меня. Я хотел, чтобы ты увидела их, эта поездка – мой подарок тебе.

– Хорош подарочек, - похвалила меня жена. – Во-первых, здесь очень холодно…

– Просто рассказ заморожен на некоторое время.

– Во-вторых, тут царит полная разруха…

– Это потому, что я очень долго не думал об этом рассказе…

– В-третьих, твой подарок нагоняет тоску. Насоздавал тут живых людей и бросил. А дописывать историю кто за тебя будет? Пушкин?

– Никогда, - начал Дубов и осёкся.

– Дело в том, что я в очередной раз решил распрощаться с литературой, - стал объяснять я. – Мне интересны новые формы, понимаешь?

– Ну, придумай ещё пару абзацев, чтобы у людей всё кончилось хорошо.

– Даже не знаю, - засомневался я. – Вообще-то, предполагалось, что Зинусе подложат кнопку на стул и она сдуется, Тарасович или умрёт, или очистится в результате обосцания отцом Афанасием…

– Пускай очистится! – сказала жена.

– Ну, пускай…

– А я? – растерянно спросил Дубов.

– А про тебя я и говорить не хочу, - соврал ему я.

– Пускай он станет настоящим писателем, - предложила жена, - и его книга станет бестселлером.

– Но так не бывает! – запротестовал я. – Даже я так и не стал настоящим писателем…

– А мне – пху! – отрезала жена.

– И мне тоже, - согласилась с ней Светлана Алексеевна, непонятно откуда здесь материализовавшаяся. – Мне лично абсолютно всё равно, будет этот рассказ дописан или нет, хотя, конечно, было бы неплохо, чтобы всё разрешилось более или менее благополучно.

– Неудивительно, - пожал плечами я. – Ведь это я сам вас такой крутой ведьмой придумал, вот вам и всё равно.

– Ну так что ж, что придумал. Я, как ты знаешь, не только учительница математики, но и выдающийся мистик нашего времени, пребывающий в непрерывном единстве с Тем, Кто, в свою очередь, придумал тебя. А посему я предлагаю тебе перестать считать себя автором этого рассказа и позволить событиям развиваться спонтанно, по своему собственному произволу.

Дата добавления: 2017-01-14; Просмотров: 68; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!