Художественный мир писателя

Произведения Евгения Замятина разных лет чрезвычайно разнообразны по использованному в них жизненному материалу. Широка география замятинской прозы: ранние повести и рассказы (“Уездное”, “Алатырь”, “На куличках”) знакомят читателя с миром русской провинции; повести “Островитяне”, “Ловец человеков” переносят в Англию, а рассказы 1918 - 1920 гг. (“Дракон”, “Мамай”, “Пещера”) - в Петроград, действие романа “Мы” разворачивается в вымышленной стране, лишенной определенных географических координат.

По-разному использует писатель и художественную хронологию (обстоятельства и характер течения времени в произведениях). Так в “Уездном “ время почти остановилось, за кажущимся движением жизни - мертвенная неизменность ее устройства, сохранившего страшные черты далекого прошлого. Безудержный вихревой поток времени в послереволюционных рассказах, наоборот, создает острое ощущение современности, краткого, но драматического момента истории, когда прежний уклад безжалостно уничтожается, а контуры будущего абсолютно не ясны. События романа “Мы” отнесены к далекому будущему, в котором сложились совершенно новые формы бытия, зарождение которых зоркий глаз художника зафиксировал во внешне незначительных приметах дня сегодняшнего.

Различаются произведения, написанные в разные периоды, и своей стилистикой. Ранние рассказы с их неторопливым повествованием, ориентированным на живую устную речь с ярким, выразительным русским словом, добытым из самых глубин народной жизни заставляют вспомнить о лесковском сказе, а сатирические типы уездных обывателей, обрисованные подчеркнуто гротескно, отсылают нас к традициям Гоголя и Щедрина. Проза 20-х гг. с ее напряженной динамикой, пунктирной, прерывистой фразой, все более тяготеющая к фантастике и фантасмагории, сближает Замятина как с русскими писателями-современниками (А.Белым, М.Булгаковым и др.), так и с европейской литературной традицией, (прозой Д.Свифта, А.Франса, Г.Уэллса).

Что же объединяет эти столь не похожие на первый взгляд произведения? Что делает их неповторимо замятинскими?

Мир российской глубинки, воссозданный в первых произведениях Замятина, наполнен деталями провинциального быта. Здесь и выморочный купеческий дом с заколоченными окнами, и заросший бурьяном двор, и коровья закута, где сооружает себе жилище герой “Уездного”. А за забором - усадьба богатой купчихи Чеботарихи с навсегда заведенным порядком: “Утром - чай, с молоком топленым, с пышками ржаными на юраге”, в полдень - “студень, щи, сомовина, а то и сазан соленый, кишки жареные с гречневой кашей, требуха с хреном, моченые арбузы да яблоки”; а к Ильину дню - пироги. Где-то неподалеку неизменный российский трактир (“Ну и место же веселое, о господи!”). Еще много других узнаваемых подробностей найдет читатель на страницах ранней замятинской прозы. И все же было бы неверным считать Замятина бытописателем. Заголовок принесшей Замятину известность повести глубоко символичен. Использовав в качестве названия субстантивированное прилагательное “Уездное”, писатель как бы отказывается и от географической конкретики (в этом случае повесть могла бы носить название “Уездный город”), и от акцента на социально-бытовом аспекте (например, “Уездные нравы”). Слово “уездное”, звучащее как абстрактное понятие, обозначает скорее особый тип бытия. Уезд - замкнутое пространство, где нет места духовным порывам, где невозможно движение, саморазвитие личности. Неслучайно писатель неоднократно подчеркивает в повести, что изображенный им мир погружен в спячку: ”Жарынь, в дрему клонит”; ”ставни все позакрыты, с полной утробой сладко спится после обеда.” И никакие тревоги внешнего мира не проникают сквозь эти закрытые ставни: “Мы вроде как во град-Китеже на дне озера живем: ничегошеньки у нас не слыхать, над головой вода мутная да сонная. А наверху-то все полыхает, в набат бьют. А пущай бьют. Так у нас на этот счет говаривали: “Это пусть уж они там себе в Вавилонах с ума-то сходят. А нам бы как поспокойней прожить.”

Вполне естественно, что и нравы людей, населяющих это сонное царство, дики и уродливы. Воплощением дикой стихийной силы предстает герой “Уездного” Анфим Барыба, согнанный отцом со двора великовозрастный неуч. Страх перед отцом заставляет его жить вместе с собаками на брошенном купеческом подворье, голод толкает в объятия сладострастной купчихи Чеботарихи, а его неутолимая похоть приводит к изгнанию из ее дома. Стремление угодить своей ненасытной утробе ведет Барыбу и к воровству, и к лжесвидетельству. Повинуясь исключительно животным инстинктам, потребностям плоти, Барыба тем не менее обретает свое место в этом уездном мире: становится урядником. Но это не делает его человеком, и отец снова гонит сына со своего порога. “Белый, ни разу не стиранный еще китель, серебряные солнышки пуговиц, золотые жгуты на плечах” не могут скрыть того звериного, утробного, что с самого начала подчеркивает в своем герое писатель, делая лейтмотивной деталью его образа “тяжкие железные челюсти”.

Однако нельзя сказать, что русская провинция была для Замятина лишь царством мрака и дикости: она стала для него неиссякаемым источником мудрой и выразительной народной речи, составившей основу языкового арсенала писателя. Тем не менее ограниченность, неподвижность человеческого существования, духовный провинциализм составляют для Замятина тот социально-психологический фундамент, на котором легко укореняется косное, животное, недочеловеческое. Подчеркнутая географичность названий замятинских повестей оказывается обманчивой. События повести “На куличках” разворачиваются на Дальнем Востоке (где, кстати, Замятин никогда не был), а могли бы происходить в любом отдаленном, богом забытом уголке России, как, впрочем, и события повести, озаглавленной по названию города Алатырь. И даже когда Замятин изображает жизнь добропорядочных англичан, которая внешне гораздо респектабельнее животного существования Анфима Барыбы, он подчеркивает в ней все ту же духовную замкнутость. Именно на обыденную психологию в большей степени, чем на географическое положение Англии, указывает и название повести “Островитяне”. При всем пристрастии к подробностям быта Замятин не столько изображает реальную российскую или британскую провинцию, сколько создает обобщенную модель замкнутого мира, не столько воспроизводит отдельные провинциальные типы, сколько исследует феномен человеческого отчуждения.

Еще большую опасность видит писатель в попытках гармонизировать человеческие отношения путем их насильственной регламентации. Фантастический “Завет Принудительного Спасения”, созданный викарием Дьюли в “Островитянах” звучит предупреждением о грозящей человеку утрате свободы и индивидуальности. Согласно своему “Завету “, мистер Дьюли составил всевозможные расписания: “расписание часов приема пищи; расписание дней покаяния (два раза в неделю); расписание пользования свежим воздухом; расписание занятий благотворительностью; и, наконец, в числе прочих - одно расписание, из скромности не озаглавленное и специально касавшееся миссис Дьюли, где были выписаны субботы каждой третьей недели.” Такой порядок викарий стремится внедрить не только в свою жизнь, но и в жизнь своих прихожан и даже добиться принятия государственного закона “ о принудительном спасении”. В механическом укладе жизни викария Дьюли картина замкнутого, ограниченного человеческого существования доведена Замятиным до абсурда.

В своих статьях и в романе “Мы” Е. Замятин неоднократно употребляет слово “энтропия”. Этот термин, заимствованный из физики, обозначает рассеяние, обесценение энергии при переходе всех видов энергии в тепловую и равномерном распределении последней между всеми телами природы. Духовная энтропия - вот то состояние, в которое погружен мир, изображенный в ранних произведениях Замятина. Покой и самодовольство, по мысли писателя, губительны для мира. “Только в вечной неудовлетворенности - залог вечного движения вперед, вечного торжества, - писал он в статье “Завтра”. - Тот, кто нашел свой идеал сегодня, - как жена Лота, уже обращен в соляной столп, уже врос в землю и не двигается дальше. Мир жив только еретиками: еретик Христос, еретик Коперник, еретик Толстой. Наш символ веры - ересь: завтра - непременно ересь для сегодня, обращенного в соляной столп, для вчера, рассыпавшегося в пыль.”

Как великую ересь, способную преодолеть всеобщую энтропию, вывести мир из замкнутого состояния, открыть дорогу свободному человеческому духу, воспринял Замятин революцию. “Мы пережили эпоху подавления масс; мы переживаем эпоху подавления личности во имя масс; завтра принесет освобождение личности во имя человека,”- так оценивал Замятин перспективы революции на рубеже 1919-20 гг. Но позиция еретика Замятина на этом историческом перепутье принципиально отличалась от позиции многих его собратьев по перу, которые тоже увидели в революции путь к освобождению личности. Нарождающаяся советская литература, исполненная безграничной веры в безоблачное завтра, утверждала временность революционного кризиса. Эта романтическая устремленность в будущее отразилась, например, в поэзии Маяковского, писавшего в 1918 году:

“Там, за горами горя

Солнечный край непочатый.”

Маяковский, как бы отодвигая страшное настоящее, уже живет в будущем. Замятин же пристально всматривается в сегодняшний день, и вместо светлых пейзажей будущего на страницах его прозы начинают мелькать образы далекого прошлого: то тень жестокого завоевателя Мамая, то мрачные пещеры каменного века. Неподвижная, сонная, замкнутая жизнь, какой мы видели ее в “Уездном”, выведена из равновесия и предстает в рассказах 1918-20 гг. то в виде бешено мчащегося вон из человеческого мира трамвая (“Дракон”), то в образе корабля, несущегося по волнам “разбунтовавшегося каменного океана” (“Мамай”). Курс корабля не ясен, не указан пункт назначения трамвая. Куда же мчится выведенный из равновесия мир? Что победит в человеке: духовное, гуманистическое - или звериное, утробное, уездное? Контрасты звериного и человеческого не разведены во время и не распределены по отдельным человеческим типам.

С легкостью и невозмутимым спокойствием рассказывает красноармеец в рассказе “Дракон” о том, как расстрелял какого-то интеллигента (“Довел: без пересадки - в царствие небесное. Штычком.”), а через минуту бережно согревает своим дыханием замерзшего воробьеныша. Украсть, чтобы выжить или погибнуть от холода, но остаться человеком, - решает и все не может решить [КАЮ1] герой рассказа “Пещера”.

С содроганием слушает тихий петроградский книголюб Петр Петрович Мамай, вышедший на ночное дежурство, рассказ дворника о том, как доводилось ему убивать штыком на японской войне: “Оно вроде как в арбуз: сперва туго идет - корка, а потом ничего, очень свободно.” Но уже через день добродушный Мамай с кинжальчиком для книг в руках бросится на мышь, превратившую спрятанные под полом последние деньги в бумажную труху: “И мечом кровожадно Мамай пригвоздил врага. Арбуз: одну секунду туго - корка, потом легко - мякоть, и стоп: квадратик паркета, конец.”

Революционный разлом, породивший страх, голод, холод, пробудил в человеке животные инстинкты. “Гордый хомо еректус [1] становится на четвереньки, обрастает клыками и шерстью, в человеке побеждает зверь. Возвращается дикое средневековье, стремительно падает цена человеческой жизни,” - с тревогой отмечает Е.Замятин в одной из своих статей 1919-20 гг. И когда общим местом для советской литературы становится непримиримое отрицание прежнего бытового уклада, - тогда саркастически насмехавшийся прежде над мещанским бытом Замятин вдруг обнаруживает именно в деталях быта приметы духовности, человеческой индивидуальности. Так, поэтически одухотворены в его рассказах старинные книги (“Мамай”), ноты скрябинского сочинения, письма, пепельница-деревянный конек (“Пещера”).

Отрекаясь от дня сегодняшнего, революционные романтики создавали идеальную модель дня завтрашнего. Замятин моделирует будущее, опираясь на сущностные черты настоящего. О каком будущем может мечтать человек, перед которым настоящее поставило единственную задачу - физически выжить; который лицом к лицу столкнулся с угрозой голодной смерти, физической расправы? На этот вопрос Замятин отвечает книгой, в которой вопреки всем утопическим концепциям современной ему советской литературы, создает модель мира будущего, мира, в котором решены все материальные проблемы. Человек в этом мире не знает ни страха, ни голода, ни холода. Там торжествует плоть, а “равенство всеобщей сытости” достигнуто путем устранения индивидуальной свободы. И неслучайно страна, изображенная в романе “Мы”, обнесена Зеленой Стеной. Страна искусственного счастья напоминает замкнутый, отгороженный от всей вселенной остров, - все тот же уезд, только заменивший ржаные пышки и студень нефтяной пищей, все тот же Алатырь, только сверкающий огнями прозрачных жилищ. Общество, изображенное в романе, достигло материального совершенства и остановилось в своем развитии, погрузившись в состояние духовной и социальной энтропии.

Таким образом, при всей непохожести замятинских произведений неизменным остается создаваемое автором замкнутое художественное пространство. Это пространство служит писателю моделью современного ему мира. Положение человека в этом мире определяется его способностью или неспособностью преодолеть замкнутость, победить в себе звериное, утробное, вырваться на просторы свободного духа.

“Еретики - единственное (горькое) лекарство от энтропии человеческой мысли,” - утверждал Замятин. Поэтому столь дороги ему герои, не подчиняющиеся общему течению жизни: нерастраченную человечность подмечает писатель в монахе Евсее, портном Тимоше (“Уездное”), желание убежать в мир фантазий от “скучной правды” в князе-почтмейстере (“Алатырь”), щедрую русскую натуру в погибающем на баррикадах 1905-го года вечном студенте Сене Бабушкине (“Непутевый”), одухотворенную мечту о любви в поморе Федоре Волкове (“Африка”), гордый дух бунтарства в центральных героях романа “Мы”.

Еретичество считал Замятин и важнейшей чертой настоящей живой литературы. “Никакая революция, никакая ересь - не уютны и не легки. Потому что это - скачок, это - разрыв, рана, боль. Но ранить нужно: у большинства людей - наследственная болезнь, а больным этой болезнью (энтропией) - нельзя давать спать, иначе последний сон, смерть.” Желание пробудить мир от успокоенности и самодовольства, от замкнутости и неподвижности пронизывает все творчество Замятина. Стремление докричаться до людей, спасти их от “последнего сна” во многом определило и устойчивый комплекс важнейших выразительных средств, который характерен для всей замятинской прозы, несмотря на ее тематическое разнообразие.

Дата добавления: 2017-01-14; Просмотров: 212; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!