Майк Кэри 27 страница

Затем, умело играя на публику, Фанке поднял кулак – получился эдакий салют – и тут же разжал ладонь, дабы продемонстрировать медальон Писа на новой цепочке, свисавший с его указательного пальца. «Veni, puella»,^[54]– прошептал он. На миг вокруг его пальца материализовался призрак Эбби. Взгляд перепуганной девочки метался из стороны в сторону, от лица к лицу, скользнул по стройным рядам сатанистов и дольше всех задержался на мне, опалив бурлящей ненавистью.

– Кастор, я никогда не лгу, чтобы произвести впечатление. Я лгу, чтобы достичь конкретной цели, но сейчас, как видите, сказал правду. А теперь опустите пистолет, если, конечно, не готовы заплатить за мою жизнь жизнью Памелы. Ведь максимум, на что вы способны, – это убить меня, только обряд все равно будет доведен до конца.

– А где же мужчина? – нагло поинтересовался я, стараясь выиграть время.

– Его нет, – выдавив улыбку, признался Фанке. – Вообще‑то я планировал использовать вашего дружка зомби, Николаса Хита. Да, мне известно и о нем, и об иных достойных внимания фактах вашей биографии. В конце концов, мы же поначалу союзниками были! Только отправившись за зомби, мои люди наткнулись на другое существо, и я не устоял перед соблазном. Владыка Асмодей суккубов не жалует, значит, я поступлю правильно, скормив одну из них пламени, которое его освободит.

В устремленных на меня глазах горела злоба и откровенное издевательство: так смотрят люди, абсолютно уверенные, что у них на руках все карты.

– Мужчина бы не помешал, – добавил Фанке. – С точки зрения баланса и гармонии. Однако решать вам. Можете продолжать свой любительский фильм нуар, либо можете занять место Памелы Бракнер и умереть внутри круга. Я разрешаю, если прямо сейчас опустите пистолет и извинитесь передо мной за неуважительное отношение.

Я замялся. Антон, естественно, лгал, но в тот момент по множеству разных причин важнее всего было тянуть время.

– А где Никки? – поинтересовался я, стараясь выиграть хоть несколько секунд. Видимо, на фитиле оказалось куда больше воска, чем я предполагал; видимо, Баскиат не перезвонила в участок, чтобы прослушать сообщения; видимо, удача, как обычно, от меня отвернулась.

Фанке нахмурился.

– Ваш покойный дружок в целости и сохранности. А вот в подробностях я так до конца и не разобрался. Он заперся в проекционной кабине на втором этаже кинотеатра, и когда мои люди попытались открыть дверь… – Фанке осекся, и я увидел, что он ухмыляется. – Ну, полагаю, вы неплохо осведомлены о его системе безопасности. Я потерял достаточно ценных соратников и без выкуривания зомби из норы. Впрочем, суккуб составила более чем достойную замену. Думаю, решение нанять вас, Кастор, стало одним из самых удачных в моей жизни. Поначалу я просто хотел избежать лишней огласки, а получил столько дополнительных бонусов! Однако мы задерживаем обряд, слишком задерживаем. Так что, пожалуйста, ваше решение.

Фанке выжидающе на меня смотрел, и в его глазах читалось, что в отличие от кое‑кого он не имел ни малейшей потребности блефовать. Антон твердо решил довести задуманное до конца, даже если я взобью его внутренности парой пуль со срезанными головками. Так или иначе, сатанинский обряд продолжится.

Пытаясь не обращать внимания на Эбби, безжизненный взгляд которой проникал в самое сердце, я кивнул.

– Хорошо. Развяжите Пен, дайте минут пять, чтобы успела уйти, и я отдам пистолет.

– Нет! – отрезал Фанке. – Вы сейчас же отдадите пистолет и доверитесь моему обещанию не трогать Памелу. Решайте!

Напрасно я ждал громовых раскатов взрыва с дальнего ряда скамей либо стука в переднюю дверь с воплями «Откройте, полиция!». Тишина, в которой зловещей гиперзвуковой прослойкой ощущалось напряженное внимание Асмодея, осталась ненарушенной.

Выдержав долгую паузу – Антон уже открыл рот, собравшись заговорить не со мной, а со своими помощниками, потому что кивнул в их сторону, – я перевернул пистолет рукоятью вперед и протянул ему. Еще один удовлетворенный кивок – и Фанке передал пушку высокому бледному аколиту, бесшумно выросшему за его плечом.

– А как насчет извинений? – спросил Антон тоном сердобольного учителя, которому очень не хочется браться за розги.

– Мечтать не вредно! – отозвался я. – Ты ведь об этом мечтаешь, да, Антон?

Никогда в жизни не видел такой холодной улыбки!

– Клещ, держи мистера Кастора под прицелом и заведи в круг. А еще пусть кто‑нибудь накинет ему на шею удавку, чтобы поменьше шевелился. Почему‑то он кажется человеком, способным нарушить свое слово.

Мгновенно осмелев, сошки в черных рясах налетели со всех сторон – спину и плечи облепили чужие руки. Меня потащили к кругу, который я лишь сейчас смог рассмотреть как следует. На первый взгляд новый круг – точная копия того, что я видел в квакерской молельне, только, естественно, целый, без расщепленной половицы. Вдобавок его нацарапали на камне кончиком ножа, а не начертили мелом. Полуготовые планы спасения, яркими слайдами мелькавшие в сознании, мгновенно потухли.

Высокий парень, названный Фанке Клещом, с излишней настойчивостью прижал к моей пояснице ствол, а его помощница, высокая плотная женщина, осторожно накинула на шею проволочную петлю удавки. Осторожность объяснялась лишь боязнью поранить пальцы, ведь едва гаррота оказалась на месте, сатанистка натянула ее так, что она впилась в шею чуть ниже кадыка. Концы проволоки были обмотаны вокруг деревяшек, которые женщина держала, словно реаниматор – пластины дефибриллятора, хотя, по сути, петля больше напоминала гильотину. Чуть шевельнусь – голова останется на месте, а телу придется двигаться без нее.

Фанке встал с противоположной стороны круга вместе с невесомым призраком Эбби, которого его сильный кулак держал за то место, где у людей расположено сердце. В мертвых глазах девочки читался такой страх, что смотреть было больно.

С торжественными лицами аколиты – за исключением Клеща и женщины с удавкой – заняли места внутри большого круга, простиравшегося от ограды алтаря с одной стороны до прохода с другой. Их оказалось больше, чем я думал: по крайней мере человек сорок. Вероятно, некоторые проникли через главный вход после того, как авангард обследовал церковь и открыл им двери. Поэтому я не видел, как вносят Пен с Джулиет. Среди появившихся позднее был и невысокий шотландский доктор; это он сделал мне уколы от столбняка, когда я потерял сознание в доме Пен.

С распятия на происходящее недоуменно взирал Христос.

– Кастор, я бы предпочел начать с вас, – без тени враждебности проговорил Фанке. – Вам, как и Памеле, здесь совершенно не место. Во многих отношениях вы недостойны присутствовать на столь торжественной церемонии. Однако первым будет уничтожен дух ребенка. С этим тянуть нельзя. Пока не вызван темный владыка, браться за другое жертвоприношение неразумно. В общем, Кастор, придется подождать и, прежде чем вам позволят забыться вечным сном, убедиться, что все ваши попытки и махинации закончились крахом. Поймите, с моей стороны это вовсе не жестокость, а, так сказать, оптимизация процесса.

– Ну, против оптимизации не возражаю, – отозвался я. – А то уже начал думать, что я тебе нравлюсь.

Проволока чуть сильнее сдавила горло.

– Marmarauôth marmarachtha marmarachthaa amarda maribeôth, – нараспев проговорил Фанке, и аколиты хором ответили: «Сатана! Вельзевул! Асмодей!», развели руки по сторонам, а потом дружно стиснули на груди в ритуальном, вне всяких сомнений, жесте.

– Iattheoun iatreoun salbiouth aôth aôth sabathiouth iattherath Adônaiai isar suria bibibe bibiouth nattho Sabaoth aianapha amourachthé. Сатана! Вельзевул! Асмодей! – снова бешеное заламывание рук.

Стоящий слева от Фанке аколит протянул свечу, стоящий справа поднес к ней вощеный фитиль, и Антон, ни разу не запнувшись на сложных древнегреческих словах, взял ее левой рукой.

– Ablanathanalba, aeéiouô, iaeôbaphrenemoun. Aberamenthô oulerthexa n axethreluo ôthnemareba.

Хотя большая часть зала была погружена во мрак, казалось, у престола становится еще темнее. Напрасно я поднял голову, будто решив, что в святом Михаиле светит внутреннее солнце, которое вдруг затмил неизвестный объект. Под потолком во мраке висело нечто, похожее на черный дым, вот только в том дыму просматривались разветвленные волокна гуще остальной массы, очень напоминающие вены и капилляры. Дым клубился метрах в шести над головой Фанке и медленно опускался на нас, точнее на Эбби. Увидев его, девочка забилась, словно муха в паутине, но, увы, ее усилия никакого результата не принесли.

– Пожалуйста! – шептала она. – Пожалуйста!

На древних гравюрах его изображали куда меньше, однако ни малейших сомнений не возникло: это Асмодей, услышавший призыв Фанке, выделялся из холодных камней церкви. Вместе с ним шел холод, накрывший нас с такой силой и внезапностью, что я почувствовал, как щиплет кожу на лице.

Антон поднял зажатый в правой руке медальон на одну высоту со свечой.

– Phôkensepseu earektathou misonkraich, – проговорил он. – Uesemmeigadôn Satana! Uesemmeigadôn Beelzebub! Uesemmeigadôn Asmode, Asmode atheresphilauô!

Фанке соединил руки, чтобы огонек свечи коснулся медальона. Ну, по крайней мере он хотел, но ничего не получилось. Упершись пяточками в воздух, Эбби попыталась отстраниться, и хотя правая рука Антона дрожала, словно молниеотвод в грозу, приблизить ее к левой не удавалось. Именно на правой руке была рана, именно в нее угодила пуля Писа, и я уже отмечал, какими неуверенными и судорожными казались ее движения. Возможно, поэтому отчаявшийся призрак и почувствовал пусть крошечную, но уверенность в своих силах. Как бы то ни было, Фанке испугался. Свирепо взглянув на падчерицу, он снова попробовал соединить руки. Правое запястье дернулось раз, другой и… пошло навстречу левому.

Но прежде чем пламя лизнуло медальон, я сделал резкий выпад и ткнул указательным пальцем в горящий фитиль. Локон Рафи, обмотанный вокруг пальца плотным кольцом, занялся с громким шипением.

– Аминь! – прорычал я, морщась от боли.

Думаю, со стороны показалось, что я искренне радуюсь маленькой шутке.

Гаррота еще сильнее сдавила мой кадык, а в следующую секунду церковь взорвалась.

Грохот взрыва не поддается описанию. Если вообразить, как духовой оркестр, набивший инструменты тротилом, подрывает себя на последних аккордах ферри‑данса,^[55]можно получить некое представление. Металлические коробки разрывались на раскаленные кусочки, которые рикошетом отскакивали от стен и проносились над нашими головами, когда горящие бобины изрыгали потоки пламени и газа с невыносимой для металла скоростью. Но их страшный грохот был только фоном.

Настоящую жуть нагонял вопль Асмодея.

Деннис пытался мне его описать, когда рассказывал о поездке в молельный дом, но, ей‑богу, он не передал и малой толики того, что я сейчас испытывал. Казалось, вопль проникает в каждую пору, а его дьявольская высота заставляет внутренние органы вибрировать и стонать в ответ. Тело словно превратилось в тугую мембрану, на которую падают осколки и, пробивая отверстия, играют гаммы.

Я еще секунду подержал палец у огня (до тех пор, пока боль не стала невыносимой) и резко отстранился, что должно было означать обезглавливание, вот только женщина с удавкой впала в панику и тщетно зажимала ладонями уши. Брошенные деревяшки болтались за моей спиной, и от их веса проволока еще сильнее впилась в шею. Однако ее обжигающие укусы казались пустяком по сравнению с тупой, разливающейся по всему телу болью от разгневанного рева Асмодея.

Фанке с раскрытым, будто в безмолвном крике, ртом так и стоял внутри малого круга. Эбби исчезла – когда именно, я сказать не мог, но у стиснутого кулака Антона она больше не парила. Остальные попадали на колени или бросились бежать на внезапно превратившихся в резину ногах. По центральному проходу несся поток маслянистого черного дыма, причем сначала он полз вдоль пола, а потом и вверх, и в стороны. Голодными алчными глазами в нем мелькали вспышки багрового пламени.

Подняв голову, я взглянул на Асмодея, точнее, на комковатое облако, сгустившееся над престолом – Асмодеем являлось все здание церкви. Облако аритмично пульсировало, жилистые щупальца то сгибались к сердцу, то разгибались со звуком, напоминающим треск хлыста. По крайней мере это означало: со слухом у меня все в порядке, а то я испугался, что вместе с металлическими коробками разорвались и мои барабанные перепонки.

Так, начнем с главного: я сбросил удавку, которая сначала натянулась, а потом упала вместе с капельками крови от мелких ссадин на шее, затем в резком выпаде врезал по лицу стоящему в малом круге Фанке. От удара по обожженным пальцам растеклась боль, зато Антон от него же растекся по алтарной решетке. Перескочив через круг, я двинул Фанке под дых, заставив сложиться вдвое и выронить медальон Эбби. Замечательно! Подняв с плит сердечко, я быстро выпрямился и на всякий случай пнул Антона по переносице. Ну, ему будет о чем подумать, пока я занимаюсь Пен с Джулиет!

Естественно, спасти из горящего здания двух женщин – задача нелегкая, и четкий план я еще не составил. Крепко сжимая в левой руке медальон, я обернулся и понял, что в ближайшее время это вряд ли получится. Несмотря на вздымающиеся к потолку языки пламени и ползущий по проходам дым, аколиты сбились в кучку и готовились защищать своего магистра. Первый налетел со скоростью молнии, выбросив руку в неловком апперкоте, который я так же неловко блокировал, а потом нанес неожиданный удар головой. Атака захлебнулась. У второго оказался нож, и, шагнув мимо упавшего товарища, он явно собирался им воспользоваться. Однако напиравшие сзади сатанисты едва не сбили его с ног, и, увернувшись от ножа, я успел перелезть через ограду алтаря.

Аколиты полезли следом, рассредоточившись по алтарной решетке, так что бежать мне стало некуда. Если пламя отрежет от главного входа, мы все окажемся в ловушке, хотя, видимо, завершение ритуала волновало последователей Фанке куда сильнее собственной безопасности. Нет, религию, этот малоаппетитный коктейль безумия и альтруизма, я не пойму никогда. По мне куда лучше прожженный циник или махровый эгоист: они по крайней мере предсказуемы, их запугать несложно.

Я рванул к престолу, потому что больше рвать было некуда. Для последнего рубежа место ужасное, как убедился на личном опыте распятый Христос. Следовало бы влезть на престол, только обожженная левая рука не действовала, а правой я, как любой левша, орудовал куда неувереннее. В итоге на мраморный верх, поднявший бы меня метра на два над всеми остальными, забраться не удалось: ударившись об него коленом, я мешком свалился на пол.

Сатанисты бросились ко мне, слишком многочисленные, чтобы оказать сопротивление, и слишком глупые, чтобы их бояться. Удивительно, но они не затоптали меня и не разорвали на части в лучших традициях религиозных фанатиков всего мира, а встали как вкопанные, испуганно глядя на престол. Причину я понял через секунду, когда на его мраморной поверхности что‑то заскреблось, и длинные тонкие когти сжали каменную кромку в считанных сантиметрах от моей макушки.

Когтистый зверь прыгнул в самую гущу сатанистов. Сначала мне показалось, что это борзая: первыми в глаза бросились серый окрас и впалые бока. Однако двигался зверь совсем не как собака: по‑змеиному извивался, по‑кошачьи мяукал и размахивал лапами, на которых щетинились когти, похожие на любовно расставленные по ранжиру скальпели. Один из аколитов вскрикнул, но моментально осекся – из вспоротого горла хлынула кровь. Второй, закрыв лицо руками, отшатнулся назад, а растопыренные пальцы побагровели. Третий был вооружен и даже успел выстрелить, но попал в распятие. У Христа отвалилась рука и, никем не замеченная, упала сзади меня.

Сатанисты бросились врассыпную, а серый монстр танцевал среди них, словно дервиш. Тут я увидел его морду… При всей пестроте царящего в храме ужаса она, бесспорно, являлась ярким пятном, отчасти потому что ухмылка чудовища демонстрировала невероятное количество клыков, но в основном потому, что в ней просматривались черты Цукера. Да, это был мой старый знакомый в звериной ипостаси!

Я еще сильнее сжал медальон – обгоревшие пальцы не скрывали его полностью, да и глаза loup‑garou уловили совершенно нехарактерный для почерневшей кожи блеск. Он приготовился к прыжку, но тут сатанист с ружьем выстрелил еще раз и попал серому монстру в лапу. Цукер заскулил и моментально повернулся к обидчику. Только с ним уже разобрались: из клубящегося дыма вышел По в человеческой ипостаси, обеими руками взял стрелка за голову и повернул так, что лицо оказалось с противоположной стороны.

Последовав примеру уцелевших сатанистов, я со всех ног помчался прочь. Увы, мы бежали навстречу другой буре: в церкви началась стрельба и аколиты Фанке падали, как подкошенные. Однако пули пугали их меньше, чем наступающие сзади монстры. Те, у кого было оружие, начали отстреливаться. Сквозь густой дым я видел, как из глубины зала просачиваются фигуры в черном, старательно обходя вздымающееся к самому потолку пламя костра из пленки. Мимо левой руки просвистела пуля, в спинке скамьи образовалась дыра размером с кулак, и я бросился на пол.

Может, полежать, пока страсти не поутихнут? Без медальона у Фанке ничего не получится, а золотое сердечко плотно зажато в моей почерневшей руке. Увы, за ним охотились и коммандос Anathemata Curialis – добившись своего, Гвиллем тут же изгнал бы дух Эбби. Такого шанса предоставлять не хотелось. Тем более следовало признать: я виноват в том, что они здесь оказались. Записка, которую я сунул в трусы Саллиса, недвусмысленно приглашала к обмену информацией и маленькому джихаду. Я‑то надеялся, Гвиллем или Баскиат появятся в момент, когда нужно будет сделать обманный маневр: мне всегда нравились красивые фразы вроде: «А теперь дерись не со мной, а с ним».

Вокруг стало слишком горячо и в прямом, и в переносном смысле. Пен с Джулиет по‑прежнему лежали у престола, где их в любой момент могла задеть шальная пуля. Даже если не пуля… Сгущающийся дым однозначно говорил о том, что пожар набирает силу. В общем, на месте нельзя было оставаться ни при каком раскладе.

Что же, по крайней мере дым представлял хоть какое‑то укрытие. Заодно он душил меня, заставлял глаза слезиться, а легкие – болеть, но ведь просто так ничего не дается! Я на четвереньках дополз до конца скамьи, быстро встал и бросился в самый крайний проход, где стояли колонны: за ними хоть прятаться удобнее! Перебегая от одной колонны к другой, я добрался до открытого участка перед алтарной решеткой, у которой лежали Пен и Джулиет.

Здесь дым был таким густым, что я особо не таился: в храме по‑прежнему гремели выстрелы, но в меня пуля могла попасть лишь случайно. Тут не справился бы даже снайпер с прицелом ночного видения: святой Михаил казался бы равномерно красным, словно кровавое море.

Первой я нашел Пен – бесчувственную, что нисколько меня не удивило. Я обхватил ее за плечи и потащил туда, где, как мне помнилось, находились двери.

Я ошибся на несколько метров и забрел в тянущийся вдоль внешней стены коридор, который благодаря какому‑то странному термоклину остался незадымленным, и наконец смог оглядеться. Я втащил Пен в нартекс – притвор в западной части храма, шириной максимум метра три – и, очутившись в сравнительно небольшом помещении, невольно расслабился.

Естественно, подготовь я план спасения как следует, наверняка подумал бы, что кто‑то из команды Гвиллема станет следить за коридором. Такие выходки Anathemata Curialis без внимания не оставляет. Едва я положил Пен головой к дверям, сквозь щели в которых проникал свежий, вполне пригодный для дыхания воздух, из клубящегося мрака вышел По, озаренный багровыми отблесками адского пламени, и недвусмысленно загородил обратный путь в неф. Человеческая ипостась исчезла окончательно – сейчас он был гиеной, которую я уже видел на «Темзском коллективе», а потом снова в Уиттингтоне. Передние конечности вытянулись в два раза длиннее задних, и loup‑garou стоял как гигантская обезьяна.

Осклабившись, он бросился ко мне. Нет, в жуткой ухмылке не проявлялись остатки человеческой натуры, скорее страшная гиена обнажала свое оружие – зубы, острыми ножами торчащие из пасти. Я не сводил с него глаз, готовый отскочить, едва монстр бросится в атаку. Увы, в узком нартексе далеко не отскочишь, разве только увернешься. Шаг вправо, шаг влево – в какую сторону ни дергайся, По все равно достанет.

Тут за плечом loup‑garou возникла вторая фигура, неспешно приближавшаяся к нам из огненной геенны нефа. Как же она красива! Если бы изъеденные дымом глаза не слезились, я бы разрыдался.

– Кастор, почему ты меня не разбудил? – хрипло упрекнула Джулиет. – Я чуть не пропустила все веселье!

Обернувшись, По с устрашающим воем бросился на суккуба. Зубастым когтистым метеоритом он налетел на Джулиет, на ходу подтягивая мощные задние лапы, чтобы, пока клыки терзают шею, выпотрошить кишки.

План так и остался планом. Словно уступая натиску грубой силы, Джулиет грациозно прогнулась, поймала По и мощным толчком запустила к ближайшему ряду скамей. Loup‑garou поднялся в мгновение ока, но Джулиет превосходила его в скорости и, когда он снова к ней ринулся, подняла одну из скамей: судя по спокойным уверенным движениям, вес ее нисколько не смущал. Р‑раз! – и, бешено вращаясь в воздухе, скамья полетела в огромную голову По.

Поразительно, но в loup‑garou еще сохранился боевой пыл! Подозреваю, что пыла сохранилось бы еще больше, если бы дышал он чем‑нибудь другим. Сцепившись, противники покатились по полу и клубы дыма с языками пламени тут же скрыли их из виду.

Я с полным основанием решил, что Джулиет сможет позаботиться о себе сама. Наверное, когда обряд сорвался, Асмодей утратил всю имевшуюся над ней власть. Думаю, и в каменных стенах святого Михаила его тоже уже не осталось – а если и остался, к бою он сейчас вряд ли был готов.

Вернувшись к Пен, я пинком распахнул главную дверь и вытащил несчастную на мощеный двор. Вытащил – и сам рухнул рядом, жадно, как вино, глотая ртом прохладный воздух. Как вино, он закружил в хороводе мысли, и я ощутил необыкновенную легкость…

Иллюзии развеялись, когда к виску прижалось дуло пистолета.

– Отдай медальон! – прохрипел Фанке. Голос не просто сиплый, а с пугающим бульканьем, которое свидетельствовало о серьезном ранении. Даже не поворачивая голову, я мог сказать: этому человеку терять нечего.

– У меня его нет, – тихо ответил я.

– Поднимайся, руки в стороны, живее, Кастор!

Наверное, я параноик, но в тот момент казалось, что продолжительность моей жизни прямо пропорциональна заинтересованности Фанке. Заполучив медальон, он захочет отплатить и за сорванный ритуал, и за свою испорченную репутацию. Воспользовавшись некоторой ограниченностью поля зрения Антона, я рискнул и незаметным движением закатил золотое сердечко под локоть Пен. Затем медленно поднялся, развел руки в стороны и даже растопырил пальцы.

Фанке принялся ощупывать мои карманы. Ну и дыхание у него, слушать страшно: звук высокий, растянутый, неровный, с каким‑то журчащим эхом, недвусмысленно показывающим, что жизненно важная жидкость попала куда не следует. Антон проверил куртку, джинсы и, не обнаружив ничего, еще сильнее ткнул пистолетом в щеку.

– Где медальон?

– Полагаю, в церкви, – неуверенно ответил я. – Да, точно, на престоле!

Ствол больно царапнул скулу: Фанке снял пистолет с предохранителя.

– Тогда, думаю, тебе конец!

Кому‑то из нас действительно пришел конец. Мне послышалось, будто треснул тончайший шелковый шарф, а через секунду на мостовую с грохотом упал пистолет. Повернув голову, я увидел, как Антон замер – фиалковые глаза чуть не вылезли из орбит от удивления, – и сделал шаг назад. Красная мантия неплохо скрывала пятна, но кровь сначала закапала, а затем полилась на мостовую. Меж черных камней побежал багровый ручеек. Трясущейся рукой Фанке схватился за левый бок – там, на мантии, словно по волшебству, появились три параллельные прорези. Однако кровь убедительно доказывала: это не волшебство, а сквозные колотые раны, нанесенные сзади.

С губ Антона слетел недоверчивый смешок, а потом какой‑то невнятный шепот, вероятно, сатанистский аналог «Прими, Господи, душу мою…» Сложившись, как аккордеон, хотя я ни разу не видел истекающих кровью аккордеонов, Фанке упал на мостовую и ударился головой о камни с такой силой, что мог запросто проломить череп, только это его уже не беспокоило.

Цукер, по‑прежнему в звериной ипостаси, перескочил через тело и уставился на меня бешеными глазами. Бедняга наступал только на три лапы, а четвертую, переднюю, поджимал к груди. Наверное, он сидел на корточках, когда ударил Фанке сзади, и, пробив ребра, искрошил внутренние органы.

Чтобы увести Цукера от Пен, я нерешительно шагнул вправо. Loup‑garou – следом. Из пасти тоненькой струйкой сочилась кровь. Да, мой старый друг явно не в лучшей форме, и дело не только в пулевом ранении… Длинные тонкие когти скользили по мостовой, словно ему было трудно стоять. И все‑таки Цукер с утробным рычанием двинулся на меня, темные глаза сузились в предвкушении убийства.

Я продолжал пятиться и менять направление, и Цукеру, дабы не терять меня из виду, тоже приходилось поворачиваться. Его движения становились все медленнее и скованнее. Грудь вздымалась судорожно, но абсолютно беззвучно – я слышал лишь скрип сведенных челюстей.

– Знаешь, какая компания является крупнейшим в мире потребителем серебра? – вполне дружелюбно поинтересовался я.

Цукер не ответил. Еще одна лапа подогнулась, и он, будто в глубоком поклоне, осел на камни.

– «Истман Кодак». Их продукция и превратилась в дым, которого ты надышался.

Бешеные глаза закрылись, но грудь продолжала ходить ходуном. Возможно, от яда Цукер и не погибнет, но сегодняшняя битва для него окончена.

Я вернулся к Пен. Откуда ни возьмись, накатила дурнота, и пришлось опуститься на корточки. Я еще сдирал изоленту с запястий подруги, когда из церкви вышла Джулиет.

За ней в некотором отдалении следовали два боевика Гвиллема. Дула автоматов смотрели в спину суккуба, но использовать их боевики не решались: наверное, видели, что она сделала с По, и, надеюсь, трезво оценивали собственные шансы.

Однако Джулиет выглядела не лучшим образом. Она тоже надышалась серебряного дыма, полезного ей не больше, чем Цукеру. Конечно, другим металлом в виде пуль сорок пятого калибра ее не ранили, поэтому в отличие от loup‑garou она до сих пор держалась на ногах. Хотя если присмотреться… Чувственные губы скривила страдальческая гримаса, соблазнительное покачивание бедрами вряд ли было стопроцентно намеренным.

Приблизившись ко мне, она с некоторым любопытством взглянула на связанную Пен.

– У тебя что, новое хобби?

– Черт подери, лучше сделай одолжение, – голос у меня был не хуже чем у мамы, во времена, когда она курила по тридцать сигарет вдень, – скажи, там кто живой остался?

Джулиет оглянулась на дверь, из которой, словно сгустки крови из раны, до сих пор валили комковатые клубы дыма.

– Люди в монашеских одеяниях мертвы, оборотень тоже. Большинство этих, – она кивнула в сторону боевиков Гвиллема, – живы. Кстати, кто они?

– Сестры милосердия, – вяло пошутил я. – Точнее, члены религиозной организации.

Джулиет скривилась в недовольной гримасе: религию она жалует еще меньше, чем я.

По мощеному двору застучали чьи‑то шаги, и, подняв голову, я увидел Гвиллема, приближающегося к нам в компании двух автоматчиков. Святой отец подал знак (я едва не принял его за благословение), являвшийся приказом рассредоточиться, чтобы, если начнется стрельба, боевики решетили нас со всевозможных позиций. Они молча повиновались, и вскоре их короткие уродливые стволы сошлись на нас с Джулиет. Похоже, суккуба это не взволновало, а вот я, признаюсь, чувствовал себя весьма неуютно.

Гвиллем подошел к лежащему на холодных камнях Цукеру, опустился на колени перед трупом, который казался маленьким и жалким – впрочем, как и все покойники, – и накрыл серый лоб ладонью. Он что‑то прошептал, но совершенно беззвучно, а по губам мне читать не хотелось.

Поднявшись, святой отец повернулся к нам.

– Вы ведь не человек? – спросил он, и я догадался, что вопрос адресован Джулиет.

– Нет, – покачала головой она, – а вы?

– Тогда назовите свое имя и род! – нахмурившись, потребовал Гвиллем. – In nominibus angelorum qui habent potestatum in aere atque…^[56]

Джулиет оборвала его громким вызывающим смехом. Либо она справилась с отравлением куда быстрее, чем я предполагал, либо чертовски хорошо притворялась. Впрочем, это в ее духе.

– Я была старой, когда твоя религия, человек, только зарождалась, – хрипло прошептала она. – Твоего бога я не боюсь, и, хоть знаешь мое имя, хоть нет, не прибегу голодной собакой по первому зову.

– Тогда я прикажу открыть огонь.

– А я пройду сквозь пули, вырву сердца твоих марионеток и съем. Но тебя я убью по‑другому, как подобает суккубу и маззиким… Ты полюбишь меня и пропадешь!

Гвиллем побледнел, и я понял: он испугался. Вместе с тем в глаза бросалось, что Джулиет озвучивает угрозу, а не просто исполняет задуманное. Вообще‑то хитрой ее не назовешь… Неужели серебряный дым и день, проведенный в рабстве у Асмодея, сделали суккуба слабее, чем кажется на вид?

Дата добавления: 2015-06-28; Просмотров: 84; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!