Имеются человеческие жертвы 24 страница

— А что за люди были?

— Никто не запомнил в суматохе, не до того было. Однако уцелел номер «БМВ».

— Каким образом? — не понял Турецкий.

— Ее пытались откатить, едва она загорелась, но бензоколонка уже пошла полыхать, а «бээмвуху» залили пеной из огнетушителей.

— Ну и что? — спросил Турецкий. — Это маши­на Софи Лорен?

— Да не совсем... Минут за сорок до пожара мы получили сообщение об угоне автомобиля «БМВ», принадлежащего господину Арсланову.

— Так-так-так... — сказал Турецкий. — У них что, бензиновая конкуренция?

— Нет, в бизнесе Клемешева бензин — так, между делом... Две-три колонки. А Арсланов, по сути дела, монополист.

— Ясно, — ответил Турецкий. — Похоже, это повод к войне. Причем возможны варианты. То ли действительно чеченцы Арсланова погуляли, то ли их снова пытаются подставить, чтобы ударить по Арсланову из всех орудий.

— Только вот непонятно почему? — сказал Коренев. — Казалось, они давно пришли к соглашению и не мешали друг другу. Во всяком случае, я не удив­люсь, если в ближайшие дни имущество Арсланова потерпит существенный урон. Может быть... — начал Коренев, но, спохватившись, что говорит из дежур­ной части, где его могут слышать, оборвал себя на полуслове.

Но Турецкий понял его.

— Нет, — подумав с минуту, сказал он. — Если они что-то замышляют, то, скорее всего, что-нибудь посерьезнее.

На том и расстались.

Турецкий походил по комнате, насвистывая какую-то мелодию, отдаленно напоминающую «ОН, татшу ие», а потом взял трубку и набрал номер сотового Али Арсланова. Тот сразу ответил, и голос у него был заметно встревоженный.

— Приветствую вас, Али!

Арсланов сразу узнал его:

— Здравствуйте, уважаемый! Значит, вы уже зна­ете?

— Ну конечно, хотя почему-то мне кажется, по­теря «БМВ» — это просто мелочь по сравнению с тем, что вам угрожает.

— Я тоже так думаю, — сказал Арсланов.

— Тогда как вы думаете, — спросил Турец­кий, — чем вызван мой звонок?

— Наверное, нужно поговорить.

— Хорошо. Давайте поступим так же, как в тот раз. Вам когда удобно?

— Да хоть прямо сейчас, — отозвался Арсланов.

— Хорошо! Записывайте номер машины, в кото­рую вам надо будет пересесть. Но перед отъездом, мой вам совет, отдайте своим людям нужные распо­ряжения и предпримите все меры, чтобы тоже не стать погорельцем. Вы ведь понимаете, Али, о чем мне хотелось бы поговорить?

— Да, конечно, — подтвердил тот.

А уже через час они сидели в той же гостинице «Центральная», только в другом номере, на седьмом этаже.

Когда Арсланов вошел в номер, Турецкий под­нялся навстречу и подал ему руку. И первым начал разговор, с ходу взяв быка за рога:

— Разумеется, с точки зрения служебной этики мне, возможно, и не следовало бы встречаться с вами. К чему темнить, Али, вы знаете, кто я, а я знаю, кто вы. Но нас с вами уже связало одно дело, когда, мне кажется, и вы и я поняли, что можем доверять друг другу. В известных пределах, но дове­рять.

— Согласен, — сказал Али.

— Что нас сегодня объединяет? — продолжил Турецкий. — Общий враг. И я даже считаю излиш­ним называть его имя. Мне нужно кое-что выяс­нить, кое-что узнать о нем, по крайней мере, то, что известно вам, в вашем мире.

Али удивленно и настороженно поднял брови.

— Да-да-да! — воскликнул Турецкий. — Все знаю! Стучать, закладывать, петь дрозда на своих — западло, и я, уважая чужие традиции, вряд ли стал бы склонять кого-то к тому, чтобы были поруганы традиции и законы. Весь вопрос в том, свой ли он вам. Ведь у вас с ним, если взглянуть с другой стороны, тоже имеется общий враг — это мы.

— Знаете, уважаемый, — улыбнулся Арсланов, — будь на вашем месте кто-то другой, я бы просто засмеялся и ушел. Но тут особый случай, вы правы.

— Знаете что, — сказал Турецкий, — пока нас с вами никто не видит, давайте-ка выпьем по рюмоч­ке коньячку. Никто не узнает и никто не осудит! В прошлый раз, при нашей первой встрече, вы покля­лись Аллахом, а я клянусь своей дочерью, что, если бы имел на вас соответствующие материалы, не только не пил бы с вами, но и действовал бы по отношению к вам без снисхождения, забыв обо всем, по всей строгости закона. Надеюсь, вы пони­маете это... Алибек.

— Конечно, понимаю, — кивнул Арсланов.

И когда они пригубили рюмки с отличным ар­мянским коньяком, Али, подняв глаза, сказал:

— Спрашивайте.

— Вопрос у меня один, — сказал Турецкий, — знаете ли вы «вора в законе» по кличке Адмирал и если да, то кто он?

— Ого! — удивился Али и взглянул на Турецкого не то с удивлением, не то с уважением. А потом закурил тонкую темную сигарету и заговорил: — Это ведь не допрос, так? Не показания. Я рассказы­ваю вам байку, а вы слушаете, и все. Так, не так — решать не мне, а вам. Как вы, конечно, знаете, есть «воры» и «воры». Правильные, неправильные. Вот я, например, не «вор». Кто я такой? Я — «папа», «батар», ну, там, великан, богатырь, по-вашему — «авторитет». И это правда. У меня много людей, и все меня слушают. Я серьезный человек, и меня вынуждены почитать, но я не «вор в законе», никто меня не венчал, никто не короновал. На их встре­чах — «сходняках» — я не был. У них свои дела, а у меня свои. Но, конечно, я многих знаю, обязан знать. Да, есть такой Адмирал. Его венчали, по- моему, в девяностом году, но большинство воров его за равного не признали.

— Отчего так? — спросил Турецкий.

— Он из этих, из новых. Для него нет законов, он сам себе закон.

— Так как же такого могли избрать?

— Другие времена, — сказал Али. — По старым, правильным порядкам он никогда не стал бы «за­конным вором» — он никогда не тянул срок, ни дня — ни на зоне, ни в «крытой». Он не знает или почти не знает настоящих правил, но, когда все нарушилось и стало можно покупать титул — а он ведь знал, как много он стоит, как много значит, какую власть и права дает, — он, по сути дела, свою корону просто купил. Но купил за такие деньги, что поразил всех. Никто не знает, сколько он внес в «общак». Назывались цифры, но врать не стану. И все-таки законность его коронации, так сказать, со­мнительна, очень сомнительна. Я же сказал, боль­шинство не признало его. И все же он купил право участвовать в «сходняках», иметь там свой голос и свою долю в «общаке»... Было еще одно... Блатные ведь все знают и часто, вы уж простите, уважаемый, даже больше, чем вы.

— Бывает, — усмехнулся Турецкий.

— Так вот, он пришел и был принят еще и пото­му, что он беспредельщик, чистый отморозок. За ним не одна сотня отморозков — и тут, и там, в Москве. Ему нужна была власть над ними, полная власть. «Вор в законе» почти как бог. Его нельзя не только убить, но оскорбить нельзя.

— Но ведь убивают же, — сказал Турецкий. — То и дело убивают.

— Другие времена, — развел руками Арсланов.

— И вы знаете, кто он, этот Адмирал?

— Конечно, знаю, — улыбнулся Арсланов.

— И кто же?

— Тот, о ком мы говорим, наш общий враг.

Оба помолчали.

— Как видите, — сказал, наконец, Арсланов, — той власти, что у него есть, ему мало. Ему другую давай, в придачу к той, что есть. Здесь у нас, в регионе, о том, кто он такой, кроме его людей, знают немногие — может, пять, может, шесть чело­век. У них там дисциплина железная. Если что — убивают сразу, без рассуждений, без разборок. Ни правилок, ни базара. Пуля в лоб и пика в бок. Из тех людей, кто знает, кто такой Адмирал, за послед­ний год тут остался я один. Троих убили, двое ис­чезли. Я опасен ему, и сейчас он решил убирать и меня. Потому и племянников моих они взяли в это дело, потому и Иссу, ослиную голову, решили ис­пользовать, чтобы вас застрелить. Мне и деньги предлагали, чтобы я куда-нибудь убрался. Предла­гали купить весь мой бизнес, раза в три дороже, чем он стоит. Так что я все это вам сообщаю, чтобы вы понимали, какая тут идет война.

— Почему же вы не уедете? — удивился Турец­кий.

— А куда? — в свою очередь удивился Али. — Я тут свой, у меня свой, как говорится, сектор. Я отдал всему этому почти двадцать лет. И куда мне теперь соваться? Везде все давно поделено! Чтобы меня там ухлопали через месяц? И потом, — глаза его сверкнули, — в конце концов, я просто не хочу! А мое желание мне дороже денег. Я работал, я думал, я все это поднимал, нарушал законы, меня сажали, я выходил — еще раньше, в те времена — и начинал опять... У меня ведь в моем деле сородичей, чеченцев, процентов десять. У меня русские, тата­ры, хохлы, грузины, евреи, конечно, — у меня все. Почти никто не знает, откуда все пошло. Работают, получают, все довольны. Что еще надо? Мы уже восемь лет чистые торговцы, и нас не за что брать. А у него уголовник на уголовнике, подонок на по­донке. Он возник тут неизвестно откуда лет двенадцать-тринадцать назад, уже с деньгами и с людьми. Очень скоро подмял и купил всех, кого мог. Про­ституция, рэкет, подпольные кооперативы, потом совместные предприятия... Он и тогда еще хотел нас выдавить, потом, когда в Чечне началось, хотел под­нять против нас народ. В чем только нас, чеченцев, не обвиняли... Но мы-то знали, кто ветер гонит, шурум-бурум поднимает.

— Ну а что же вы? — удивился Турецкий. — Просто сидели и молчали?

— Он бы мог попытаться меня хлопнуть, — ус­мехнулся Арсланов, — но, видно, побоялся. Отмо­розки ведь все трусы. Видно, понял, что мои где угодно найдут, всюду достанут. Не рискнул. А те­перь, наверное перед выборами, снова хочет попро­бовать нас опередить, чтобы мы ему морды не под­портили. Так что видите, все просто: с одной сторо­ны, виноватыми во всем объявить власти, губерна­тора, прокурора, вас...

— Легавых, — усмехнулся Турецкий.

— Ну да, — махнул рукой Арсланов. — А еще нас, чеченцев. Сыграть на этом, пустить в дело на­циональный вопрос, задурить народу мозги, объ­явить себя защитником и спасителем, ну и въехать, куда он хочет, на белом коне...

— Так вот, значит, кто у нас все-таки Адми­рал, — сказал Турецкий. — И куда же он, спраши­вается, плывет?

— Как — куда, дорогой? — удивленно взмахнул руками Али Арсланов. — Как — куда? К вам, в Мос­кву, поближе к Кремлю.

Новое приглашение во дворец губернатора Пла­това пришло крайне не вовремя — не до того было Турецкому, да уже и не до Платова вообще. Он был теперь то, что на языке лошадников, ипподромных завсегдатаев именуется фуфляком или дохлой кобы­лой. Да и вообще к господину губернатору был осо­бый счет, и разговор с ним предстоял особый и уже не по его инициативе.

Однако пока что надлежало следовать этикету и протоколу, и Турецкий тщательно оделся, идеально выбрил щеки, надушился и, прихватив с собой в качестве поддержки Мишу Данилова, отправился с этим пустым и никчемным визитом.

Губернатор принял их в том же кабинете и на этот раз казался еще более растерянным, встрево­женным и даже близким к прострации.

— Я пригласил вас, Александр Борисович, — начал он и осекся, с недовольством глядя на Дани­лова. — Простите, но вообще-то я... рассчитывал, так сказать, на конфиденциальную встречу.

— Все правильно, — кивнул Турецкий. — При­сутствующий здесь Михаил Антонович — мой по­мощник, младший друг и первый конфидент. У меня вообще нет секретов от моих сотрудников — членов моей группы. На том, как говорится, стою. Иначе просто невозможно было бы работать. Вы со мной согласны?

Губы Платова нервно дернулись, но он сдержался:

— Ну хорошо... Пусть останется. Так я вот в связи с чем... Ваше последнее выступление по теле­визору... Это что, все правда? Или, так сказать, так­тический ход?

— Мне кажется, Николай Иванович, вы не­сколько недооцениваете остроты момента. Какие уж тут игры, какая тактика?

— Значит, действительно можно будет его...

— Признаться, не совсем понимаю, кого вы имеете в виду... — широко раскрыв глаза и сделав удивленное лицо, сказал Турецкий. — Вы знаете, за время работы здесь мы нарыли столько любопытно­го и неожиданного, что я, честно говоря, просто искренне изумляюсь безграничной выдержке и тер­пению нашего народа.

— Но... господин Турецкий... Насколько я помню, прошлый раз мы с вами о чем-то договори­лись и вы обещали...

— Мы с вами договорились? — опешил Турец­кий. — Я обещал? Простите, но это даже как-то странно звучит. Насколько я помню, мы говорили с вами — я, так сказать, законник по званию, а вы — законодатель — о верховенстве закона над всеми суетными интересами частного лица. Так что по­добная постановка вопроса по крайней мере не­уместна. Я должен был сделать обычную свою рабо­ту — найти и изобличить преступников, и мы с моими коллегами уже действительно у цели. Я, по­мнится, говорил вам тогда, что для меня и моих сотрудников нет ни лиц, ни должностей, ни партий­ных пристрастий. Вот и все. К тому же горький опыт меня кое-чему научил, а потому я имею обык­новение отправляться на важные встречи и серьез­ные переговоры с диктофоном в кармане, который служит мне чем-то вроде записной книжки. Вот и сейчас наш разговор слово в слово ложится на ленту. Но это все так... мелочи, антураж. И даже больше скажу: мне кажется, лично для вас сейчас уже совсем неважно, что будет с тем человеком или той группой лиц, которыми мы приехали сюда за­ниматься. Я не политик, я всего лишь юрист, но мне кажется, вас должны были бы сейчас волновать совсем другие вопросы, едва ли не философского порядка. Ну, например, зачем и к чему она, эта самая власть, или она всего лишь кантовская «вещь в себе»? Неужто вся ее сладость, желанность, эта мучительная потребность в ней лишь для того, чтобы как можно большим числом чужих рук и умов исполнять собственные прихоти?

— Послушайте, господин Турецкий, — перебил Платов, — я, кажется, пригласил вас не для того, чтобы вы тут мне морали читали и философский ликбез разводили.

— Ну что вы! Ни боже мой! — усмехнулся Турец­кий. — Я разве говорю о вас? Я говорю о собствен­ных недоумениях. Меня действительно удивляют, я бы даже больше сказал — для меня загадочны люди, которые, когда судьба дает им в руки, быть может, высший дар — возможность оказать помощь и сде­лать счастливыми множество других людей, — как будто глохнут и слепнут. Они вдруг будто теряют разум, употребляя массу энергии только на то, чтоб ублажать самих себя, погрязать в непристойной и аморальной роскоши, вместо того чтобы испыты­вать глубочайшее удовлетворение тем, что кто-то благодаря тебе спасен, защищен, одет и обут и про­сто накормлен и мысленно посылает тебе свою бла­годарность.

— Ну, довольно! — проговорил Платов. — Я вижу, мы не поняли друг друга. Наша встреча за­кончена.

— Да, согласен, — сказал Турецкий. — Действи­тельно, говорить больше не о чем.

Омоновцы схватили и скрутили Дениса Грязнова, когда он вместе с несколькими соратниками, самыми опытными и давними членами организации «Долг», а также с четырьмя неведомо откуда взявшимися и присоединившимися к ним личностями совершенно бандитского вида, отправился на то «серьезное дело», о котором уже не раз глухо упо­миналось в разговорах во время очередных приездов в загородный лагерь, где они проводили свои тре­нировки и, как в конце концов понял Денис, гото­вились к каким-то «показательным выступлениям».

И вот теперь, оказавшись в забитой народом грязной и вонючей камере второго степногорского изолятора временного содержания, он старался как можно подробнее вспомнить все, что привело его сюда.

Неделю назад, в субботу, когда их снова привез­ли в лагерь и собрали на лужайке под соснами — около пятидесяти наиболее крепких и подготовлен­ных членов организации, Павел Нелюбин прошелся вдоль строя и приказал десятерым соратникам сде­лать шаг вперед. В число выбранной им десятки попал и Денис.

Распустив остальных и приказав вести трениров­ки без него в обычном режиме, Нелюбин привел их в одно из деревянных строений, приказал всем сесть кружком на полу спортзала и завел разговор:

— Значит, так, братья! Пришла, други мои, пора показать, чему вы научились и на что способны. Дело серьезное, рискованное, но тут у нас не балет­ный класс... Через три недели и четыре дня — вы­боры. Есть люди, которые поддерживают нас и ко­торых обязаны поддержать мы. Недаром наша дру­жина называется «Долг». А долг есть долг, и долг платежом красен. У наших друзей имеются враги. А значит, чьи это враги?

— Наши, — понимающе откликнулось несколь­ко голосов, но как-то не очень бодро и весело.

— Вывод ясен, — кивнул Нелюбин. — Если по­могают нам, должны помочь и мы.

Он достал листы бумаги, на которых было отксе­рокопировано несколько фрагментов карты города. Вглядевшись, Денис понял — не иначе ксероксы сняты со специальных карт, какие можно найти, наверное, только в оперативно-дежурных частях милиции или в госбезопасности. Чувствовалась опытная рука военного картографа, да и крупный масштаб говорил сам за себя.

Была поставлена задача: одновременно тремя группами по три человека ворваться в два магазина и на одну бензоколонку.

— Акция мщения и устрашения, — пояснил Павел. — Вы знаете, черные дьяволы — чечены рискнули затеять в нашем русском городе джихад- газават, священную войну с «неверными». Но это, блядь, наша земля, наша, соколы! Он сожгли бензо­колонку у наших друзей. Мы все узнали, кто за этим стоял, кто заказал. И завтра он тоже недосчитается кое-чего в своем хозяйстве. Они поймут, — возвы­сил он голос, — что такое тактика выжженной земли, не на словах, на деле поймут! Поймут и почешутся, что пришло время запрягать им свои арбы и катиться отсюда, чем быстрее, тем лучше. Мы начнем с чечен, но призадумаются все черные и урюки, все армяшки и все кацо. А там и абрамы подберут свои бебехи. А наша акция — искра. Во­просы есть?

Денис уже знал, что вопросов здесь задавать не принято и, может быть, это. была только чистая форма, усвоенная бывшим капитаном спецназа Нелюбиным на прежних политзанятиях. И все же он поднял руку:

— Ну, чего, Грязнов, давай, — повернулся к нему Нелюбин.

Денис пружинисто поднялся и по-военному встал навытяжку:

— Говорить как думаю или лучше молчать в тря­почку?

— Нет уж, лучше говори.

— Я был в Чечне, правда, не капитаном, как ты, Павел, в Афгане, а старшим сержантом ВДВ. И у меня к ним свой счет. Но я помню Грозный в августе девяносто шестого. Поэтому считаю: устраивать то, что нам приказано выполнить, — рано. Мало сил, не та подготовка.

— А ты не думаешь, — сузил глаза Нелюбин, — что имеются люди, которые петрят во всем этом маленько получше тебя?

— Даже уверен, — сказал Денис. — Я же не го­ворю, что не нужны акции, но надо же иметь запас прочности.

Все смотрели на него и ждали, что он еще ска­жет.

— Все? — спросил Нелюбин.

— Такие дела, — жестко сказал Денис, — нужно делать с головой, а не с бухты-барахты.

— Ты что имеешь в виду? — со скрытой угрозой проговорил Нелюбин. — Давай уж выкладывай.

— Возьмем меня, — смело глядя в глаза Павлу, продолжил Грязнов-младший. — Вы меня знаете меньше двух месяцев, так? Однако рискуете брать на такое дело. По-моему, несерьезно. Какой-то ди­летантизм. Все!

— Ах, вон оно что! — сказал Павел. — Ты же приехал спокойно учиться, чтобы стать богатеньким адвокатом! Скажи проще: неохота мараться, неохота связываться. Чем плохо, правда, качать мускулы да баксы брать. Нет уж, дорогой! Ты, видно, маленько обсчитался. И берем мы тебя не сдуру, а чтобы в деле посмотреть, пощупать и проверить, что там за жилы у тебя. Считай, завтра у тебя зачет на норма­тив, экзамен на классность. Такие экзамены тут каждый сдал, теперь твой черед. И жалко будет мне твою бедную маму, коли завалишься по очкам. Ты попал как раз к очень серьезным людям, а потому завтра пойдешь первым и, если жить хочешь, дока­жешь, что все сказанное намотал на ус.

— Значит, если, допустим, я... — начал Денис.

— Молчать! — рявкнул Павел. — Тут — армия! У нас не было и не будет «хочу — не хочу, могу — не могу». Ты включен в группу, и мне доложат, как ты вел себя в деле и как проявил. А теперь я назначу старших и проведу оперативно-тактическое занятие по всем объектам. Это — объект один, это — два, это — три. Наше дело — только запалить, плеснуть бензина и кинуть огоньку. Потом уходите, и общая встреча на объекте четыре. Ну а вот с ним — особый разговор. Все должно получиться! Всюду нас будут прикрывать другие люди, обеспечат подход и отход. Но что бы ни было — запалим черных, не запа­лим, — на точку четыре приходят все, потому что это главная цель!

— А что за четвертый объект? — спросил один из соратников.

— Гадюшник сучий, — сказал Павел. — Один вонючий демократический подвальчик, с которым у нас свои счеты. Вот теперь всё!

— А... ясно к кому... — сообразил один из сорат­ников. Да и все это поняли, кажется, без объясне­ний.

«Все-таки все у них делается на удивление коря­во, непродуманно и нелепо, — думал Денис, когда в тот же вечер их привезли в город и они, как обычно, коротко распрощавшись, растеклись в раз­ные стороны, потеряли друг друга из виду и смеша­лись с толпой на вокзальной площади. — Вот, может быть, поэтому только, по нашей российской беспечности и расхлябанности, у нас пока еще нет ни фашизма, ни военной диктатуры.

И все же какая-то сила — то ли интуиция, то ли ангел-хранитель — уберегла его и не пустила в этот вечер прогуляться по городу, чтобы, в конце кон­цов, наведаться в тот переговорный пункт.

Минут через семь, когда он стоял на автобусной остановке, чтобы отправиться в общежитие, он по­чувствовал за собой слежку. Это был Кучерков, ко­торого в этот день в лагере Денис не видел, а стало быть, и топтаться на вокзальной площади ему тоже не было особой нужды. Значит, послали встретить и проводить. Ну что же, работай, служи, топтун- одиночка! И Денис спокойно поехал в общагу, при-

шел в свою комнату и завалился спать, понимая, что завтра ему предстоит выдержать, быть может, самый трудный день из всех, что он уже провел здесь, «кося» под студента.

«Ну ладно, — решил он. — Поскольку ни убе­жать, ни заболеть нельзя, надо ехать, а там уж дей­ствовать по ситуации».

Все группы между собой были связаны радио­связью, и по мере приближения к намеченным ру­бежам они время от времени перебрасывались ко­роткими сообщениями. Их было трое в машине, и, согласно плану, прежде чем приступать к операции, они должны были пару раз объехать стоящий от­дельным островком небольшой белый городок на площади, недалеко от железнодорожного вокзала, где располагались в одном комплексе магазин авто­запчастей, немецкая мойка и заправочная станция Али Арсланова.

Но когда их серая «Нива» только выехала на площадь, сидевший за рулем один из «соратников», худой здоровенный малый, стремительный и лов­кий, резко затормозил и остановил машину у тро­туара:

— Глядите!

Денис и его напарник, сидевшие сзади, и сами уже все увидели.

— Ну вот, — сказал Денис, — я же говорил!

На подъездах к белым теремкам Арсланова бро­сались в глаза три яркие милицейские машины и люди с автоматами, а также несколько иномарок, в которых виднелись кавказские лица. А у бензоко­лонки даже стояла наготове пожарная машина.

— Вот так! — сказал тот, что был за рулем. — Кина не будет.

— И не потому, что кинщик заболел, — злобно сказал Денис и сплюнул за окно. — Стукнул кто-то, ясно! А нас послали, как телков...

— Неизвестно еще, на что другие напорются, — заметил третий.

— Могу ответить, — сказал Денис. — Всюду то же самое. Ладно, поехали! Чего тут торчать?

Сидевший за рулем тронул машину и, покинув площадь, включил рацию на прием. И вскоре в подтверждение сказанного Денисом в эфире про­шла условная фраза, означавшая, что операция «Три костра» отменяется, но остается в силе приказ атаковать тот «сучий подвал», штаб-квартиру дви­жения «Гражданское действие».

Еще перед выездом на операцию они заехали в один глухой двор, где жались друг к другу с десяток старых ржавых гаражей и несколько новых «раку­шек», и там в одном из боксов переоблачились в омоновскую форму, натянули пятнистые и, видно, не раз уже побывавшие в деле, серо-зеленые комби­незоны прямо поверх цивильных маек и спортив­ных штанов, напялили и шлемы. Черные маски с разрезами для глаз до времени задрали повыше, чтоб закрыть лица перед самым нападением. Полу­чили и два укороченных «калашника». Предполага­лось, что внезапное, стремительное появление людей в форме и в масках внесет сумятицу, расте­рянность и страх и в стане чеченцев, и в конечной точке маршрута.

Приехали минут через двадцать и сразу увидели знакомый «уазик»-фургончик цвета хаки, в котором должна была подтянуться к месту действия и вторая группа. Третьей почему-то не было.

Подождали минут десять и, запросив по рации, как быть, получили приказ подождать еще минут пять и приступать.

Тут надо было навести такого шороху, чтоб эти народные доброхоты запомнили надолго.

Лавиной вниз, в подвал, пробежка коридором, с ходу высадить дверь, а дальше, как в новейшем триллере: всех, кто окажется в помещениях и на пути — на пол, без церемоний, бить и в глаз, и в рыло, и в пах, и по ребрам, и в печень, и в почки, как учили. Компьютеры — на пол, уродовать не глядя, крушить на металлолом.

Главное — документы, планы и списки. Потре­бовать, чтобы открыли сейфы. Откажутся, заарта­чатся — стволы в зубы, а не откроют — вытащить на себе. Сейфы маленькие, всего-то по шестьдесят — семьдесят килограммов. «Найти» загодя прихвачен­ные листовки с призывами ко всеобщей акции не­повиновения, к низвержению администрации, за­хвату здания областной думы, разбросать их везде, перед отходом пара очередей из «калашей» поверх голов... Все.

На всю эту карусель ровно десять минут. По машинам — и с концами. А уж там пусть ищут, пусть доказывают, пускай валят друг на друга, кто побывал да чей отряд. При нынешней каше поди разберись! В одном только городе ОМОН, спецназ, подразделение антитеррора, ударные группы и группы захвата РУОПа, СОБРа, налоговая поли­ция — пусть расчухивают потом!

Ну что ж, вперед! Маски на морды, и ринулись вниз, топоча сапогами по ступеням. Дверь оказалась открытой. Наталкиваясь друг на друга, набились в узкий проход, толкнули дверь в одну комнату, дру­гую... Всюду не заперто и всюду — никого. Рассы­пались по помещениям... И там пусто, и там...

Недоуменно переглядываясь, высыпали из ком­нат обратно в коридор, в дырках масок — удивлен­ные глаза. Что за фигня? Небось в самой дальней комнате, где у них тут что-то вроде актового зала.

Вслед за старшим, назначенным командовать обеими группами, ринулись туда, как вдруг в спину — зычный свирепый бас:

— Всем лежать! Бросай оружие!

Этот вечер Клемешев проводил на берегу реки. Они приехали на трех джипах, расставили машины в каре, обеспечили охрану на ближних и дальних подступах и приступили к отдыху.

Собственно, отдыха, конечно, никакого быть не могло. Три человека постоянно сидели на связи на трех разных каналах и ждали сообщений. А сам Лемешев лежал на белом байковом одеяле, ярко выделявшемся на фоне сочной травы, и смотрел на воду. Солнце садилось, а после скрылось за лесом у них за спинами. Неподалеку двое помощников кол­довали над котлом с ухой.

По первому «мобильнику» с минуты на минуту должны были сообщить, что горят синим огнем бензоколонка и два магазина Алибека. По другому должен был позвонить редактор одной из газет на­счет интервью, а по третьему один очень нужный человек обещал тремя условными фразами дать знать, когда намечается на телевидении очередной сольный номер этого Турецкого. Его последний выход на арену, лебединая песня.

И вот, наконец, первый «мобильник» издал то­ненькую трель, и на его корпусе часто замигала зеленая лампочка.

— Гори-гори ясно, чтобы не погасло! — льстиво- угодливо улыбнулся один из здоровяков, сидевший неподалеку от Клемешева с маленьким автоматом, вполне легальным и законным, поскольку имелось разрешение на ношение данного типа оружия пер­соналом одной из охранных фирм, входивших в обширную и многоцелевую сеть предприятий быв­шего мэра.

— Аллах акбар, — усмехнулся Клемешев.

Но на лице того, кто держал в руках «мобиль­ник», вдруг выразилось удивление.

— Вас просят! — громким шепотом сказал он.

— А ну, дай сюда! — протянул руку Клемешев. И когда поднес коробочку аппарата к уху, услышал немного гортанный, насмешливый голос:

— Привет, Адмирал! Ты слышал когда-нибудь, что спички детям не помеха? Так вот запомни: не все горит, что тебе хочется. Твои пиротехники у нас, и я еще не решил, что с ними делать. Вариантов много. Я мог бы, конечно, прислать тебе на память их чучела, но я человек добрый. Они заслужили

жизнь хотя бы тем, что недолго ломались и я знаю теперь этот номер и могу поддерживать с тобой надежную связь.

Клемешев молчал. И тот, что говорил с ним, продолжил со зловещей иронией:

— Ты сам знаешь, кто начал новую войну. Ты присылал за моей головой уже трех своих пацанов. Послушай, Гена, ты ведь умный. Неужели хочешь, чтобы я послал одного своего? — Говоривший ус­мехнулся и повесил трубку.

Клемешев выматерился и свирепо взглянул на своих, но ничего не сказал. Одна мысль мучила его: как такое могло случиться, что Алибек знает то, о чем должно быть известно не более чем десятку ближайших к нему людей. Ну пусть кликуха, хотя и это весть не из приятных, что называется, в торец... ну ладно, как-нибудь долетела, не велик фокус. Но вот то, что проклятые чечены взяли его «фейерверкеров», что они были предупреждены и знали, отку­да ветер дует, сомневаться уже не приходилось. Это значило, что среди своих завелась гнида и каждый секрет, грозящий гибелью, в любую минуту может утечь на сторону.

Дата добавления: 2015-07-02; Просмотров: 111; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!