Послесловие 2 страница

До тех пор пока божественному росту сердца мешают плотские желания, маловероятно, чтобы сердце наше вместило в себе светоносного Бога. Блаженное божественное видение бывает лишь у сердца спокойного и осененного божественным общением.

Грязное зеркало не отражает лучей солнца, нечистое сердце подчинено Майе (обманам чувств): оно никогда не увидит славу Бхагава-на, Святого. Чистые сердцем в сердце увидят Господа, так, как чистое зеркало отражает лучи солнца. Итак, будь свят.

Молодая жена, только что вышедшая замуж, совершенно поглощена хозяйством до тех пор, пока у нее нет ребенка. Но у нее не бывает его, пока она не перестанет обращать все свое внимание на мелочи хозяйства, не перестанет лишь в них видеть все удовольствие. Когда же у нее рождается ребенок, она нянчится с ним, голубит его все время, целует его с горячей радостью. Так и человек бывает поглощен лишь житейскими делами, пока он невежествен. Но лишь только он видит Всемогущего Бога в сердце своем, он уже перестает находить удовольствие в житейском. Наоборот, теперь его счастье состоит лишь в служении и работе Богу. Он уже не находит счастья в других занятиях и не может отвлечь себя от экстаза соединения с Богом.

На верх дома можно попасть по приставной лестнице, по бамбуковому шесту, по внутренней лестнице дома или по веревке; так различны и пути, и средства приближения к Богу, и каждая мировая религия указывает один из этих путей.

Почему мы не можем видеть Божественную Мать? Она, подобно высокородной даме, делает все в доме с окнами, закрытыми занавесями: она видит все, ее — никто не видит. Преданные Ей дети Ее видят Ее, лишь подойдя близко к Ней за занавесями Майи (иллюзии).

Много звезд вы видите ночью на небе, пока не взошло солнце. Солнце взошло, и вы не видите ни одной звезды. Можете ли вы из-за этого сказать, что днем на небе нет звезд? Так и ты, о человек, не говори, что Бога нет, потому что ты не видишь Его при свете дня твоего невежества. Жемчужная раковина, заключающая в себе жемчужину, сама по себе стоит недорого, но она важна для роста жемчужины. Для человека, который взял жемчужину, раковина уже не нужна больше. Подобно этому, обрядности и уставы необязательны для человека, постигшего Высшую истину — Бога.

Мальчик, одевший львиную голову, кажется очень страшным. Он идет туда, где играет его сестра, рычит на нее. Она перепугалась и плачет в отчаянье, что не может ускользнуть от его когтей. Но когда ее маленький мучитель сбрасывает с себя маску, перепуганная девочка сразу узнает любящего ее брата, бежит к нему и кричит: «Да это мой брат!» То же самое бывает и с людьми, напуганными до того, что они начинают делать все что угодно с людьми, обманутыми безымянной силою Майи, или Неведения, под маскою которой скрывается Брахман. Но когда маска Майи снята с Брахмана, люди видят в нем не ужасного, непрощающего Господина, а свое собственное, любимое, другое Я».

Глава 25

Д.Х.Д.

1^нию было мгновенно, но не совершенно — оно не внесло заметной перемены в его жизнь. Очень мало кто из сотен людей, знавших Д. X. Д., подозревал о том, что с ним был из ряда вон выходящий случай. На него не смотрят как на святого или мудреца, ноу него было много близких друзей. Во многих отношениях он был замечательно интеллигентен. Родился он 25 мая 1837 года. Ночью 31 декабря 1868 года он видел следующий сон. Совершенно неизвестно, имел ли этот сон какое-нибудь отношение к озарению. Я привожу этот сон со слов Д. X. Д., чтобы каждый мог составить о нем собственное мнение. Лично мне кажется, что если ощущения сильного света, испытанные Д-м в этом случае, и не представляют собой «субъективного света», сопровождающего космические озарения, то все же это явление близко к последним.

«Я видел, — пишет Д. X. Д., — будто я стою за прилавком в своем магазине в солнечный полдень и вдруг сразу стало темнее, чем в самую темную ночь. Мой знакомый, с которым я говорил, выбежал вон на улицу. Я за ним. Хотя и было темно, я увидел — сотни, тысячилюдей наполняют улицу, дивясь на происходящее. На небе, далеко на западе, стояло яркое пятно света, как звезда, в ладонь величиной. Оно стало расти, расти, надвигаясь все ближе и ближе, пока не осветило все, разогнав тьму. Когда оно стало величиной в шляпу, оно разделилось на двенадцать меньших огней с одним большим пламенем в середине и стало очень быстро расти, и я внезапно понял, что это — пришествие Христа. В тот момент, когда эта мысль пришла мне, вся юго-западная часть неба была полна сияющими толпами и в середине их — Христос и двенадцать апостолов. В это время крутом было светлее, чем можно вообразить человеку, и когда сияющие толпы поднялись к зениту, мой друг, с которым я говорил, воскликнул: «Это мой Спаситель!», и он будто тут же оставил свое тело и поднялся в небеса, а я был недостаточно хорош, чтобы последовать за ним. Тут я проснулся. Этот сон произвел на несколько дней сильное впечатление на меня, и я никому о нем не рассказывал. Недели через две я рассказал о нем своим домашним, затем в своей воскресной школе и потом часто говорил о нем. Никогда я не видал сна более живого: совсем как наяву».

Окончание этого случая берем из письма Д. X. Д. от 4 июня 1892 года:

«Года три мне пришлось пробыть в подготовительной стадии, как винограду, из которого приготовляют вино. Я знал, что где-нибудь должен быть свет и покой, иначе вся Библия — ложь. Еще мальчиком я думал о втором пришествии, и хотя я и смеялся над сектой «миллеритов» и знал, что у них идиотские ожидания, однако внутри самого меня было что-то чудесное, заставлявшее меня ждать какой-то внезапной перемены. Однажды, поздней весною 1871 года (тогда мне было 34 года от роду), Г. Д. Б.* сказал моей жене, что со мной происходит нечто очень странное. Он сказал: «Ваш муж вновь родился и не знает этого. Он маленькое духовное дитя, младенец с еще не раскрывшимися глазами, но об этом он скоро узнает».

Примерно через три недели после этого, приблизительно без четверти восемь вечера мы шли с женой по второму авеню (в Нью-Йорке) — по дороге на лекцию в Либеральный клуб. Я внезапно воскликнул, обращаясь к жене: «Я имею жизнь бесконечную!» Не могу сказать, чтобы это было потрясающее, но все же это было чрезвычайное возбуждение. Преобладающим ощущением была какая-то не знающая смерти уверенность, что во мне восстал Христос и навеки останется в моем сознании. Так это и есть! Три года спустя, в августе 1874 года, на местном пароходе, среди толпы, я сидел в кресле, откинувшись на спинку. Вдруг я ощутил сильнейшее умственное и духовное возбуждение, когда мне показалось, что вся душа моя и все тело проникнуты светом. Но все это никогда не могло бы заставить меня забыть первый случай, хотя тогда он меня и не захватил так».

Глава 26

Т. С. Р.

одился в 1840 году. В 1872 приобщился к космическому сознанию в возрасте 32 лет. Был членом пресвитерианской церкви, где занимал видное положение. После озарения покинул церковь и с тех пор не имел никакого отношения к какой-либо организации этого рода. Всегда был очень серьезный и вдумчивый человек. Про него рассказывают, что «в 1872 году друзья в течение некоторого времени думали, что он сошел с ума». У Т. С. Р. был какой-то тяжелый духовный кризис, точная природа которого мне неизвестна*. Но что бы ни случилось с Т. С. Р., это прошло, и после этого он был не только вполне здоров, но и поразительно точно мыслил. Его семейные отношения превосходны: его все очень любят — жена, дети, друзья. Он проникнут уверенностью в личном бессмертии. Он очень скромный человек. В нем есть нечто, производящее на людей впечатление, что он человек более богатый, чем миллионер, у которого он работает приказчиком, и что он знает это.

В. X. в.

одился в 1842 году. Вступил в космическое сознание в 1877 году на тридцать шестом году жизни. Человек очень сильного и оригинального ума и удивительной памяти. Один из его знакомых пишет: «Он обладает замечательным даром слова. Кажется, он поглотил самые умы и сочинения Дарвина, Гексли и Спенсера. Он говорит со знанием и авторитетностью их троих. Их сочинения и мысли всегда у него на языке. Пробыть с ним хотя бы несколько дней — все равно что получить хорошее образование. Он был превосходный скрипач, слабее разве лишь первоклассных знаменитостей. О Д. Б. — методисте, человеке большого духовного просветления — В. X. В. услышал в 1877 году, послал за ним и разговаривал с ним часов пять. Он мог разговаривать о литературе, музыке — о чем угодно, и все, что он ни читал или слышал, он запоминал уже навсегда. Он попросил о новом свидании; второй разговор длился часа два, и под конец разговора В. X. В. сказал: «Теперь, Д. Б., мне больше ничего не нужно. У меня остался лишь один вопрос: было ли у вас то, что ученые называют «новой молодостью»? «Да, у меня она была, — ответил Б., — и могу прибавить, что и к вам она придет». Д. Б. уехал к себе в тот же вечер. На следующее утро он получил телеграмму от В. X. В.: «Я получил эту молодость». Впоследствии мне пришлось слышать описание этого явления — прихода этого состояния. В. X. В. рассказывал: «Я пошел во двор к водокачке, и в ту минуту, как я подходил, вдруг я испытал сотрясение всего организма, поток света и вместе или тотчас вслед — сотрясение и субъективный свет — как огромное внутреннее пламя и сознание совершенной гармонии с силой, которая все создала и находится во всех вещах. Всякие борения прекратились — не для чего было бороться: я был в мире».

Ричард Джеффриз 1848-1887

одился 6 ноября 1848 года. Умер 14 августа 1887 года. Я привожу этот случай потому, что Джеффриз много лет провел в сумерках космического сознания, но солнце не осияло его. В этом отношении описываемый случай занимателен для всех интересующихся темой этой книги. Случай этот еще интереснее ввиду того, что Джеффриз написал автобиографию, где дает очень откровенный рассказ о своей духовной жизни до тридцатипятилетнего возраста. Кажется, сумерки космического сознания стали рассветать для него, и допустимо, что у него, хотя и на мгновение, было бы полное космическое сознание в типическом возрасте, если бы, когда ему было тридцать три года [ 105], он не захворал и болезнь не мучила его до самой смерти. Он умер на тридцать девятом году. В книге его отразилась высшая ступень духовной жизни, на какую был способен Джеффриз, — высота большая, чем самосознательная, и ниже высоты космического сознания.

Книгу, конечно, стоит прочесть всю, но для нашей специальной цели совершенно достаточно нижеприведенных выдержек.

«История моего сердца начина- _в восемнадцать лет Джеффриз ется лет семнадцать тому назад вступает в сумерки космического [105:1]. Мне было не больше во- сознания. Но ни тогда, ни после у семнадцати лет, когда во вселен- _{него не} б_{ЫЛ0 К0СМИ}ческих явлений, ной я почувствовал внутренний, характеризующих вступление в об-таинственный смысл, и неопре- _ласть космического сознания, деленные желания проникли в мой ум [105:181].

Я был совершенно один: земля, солнце и я. Лежа на траве, я, в душе моей, говорил земле, солнцу, воздуху и далеким, невидимым морям. Я думал о незыблемости земли — я чувствовал, как она несла меня; сквозь траву я чувствовал какое-то влияние, как будто вели

кая земля говорила со мной. Я думал о блуждающем воздухе — его чистоте, которая есть его красота. Воздух прикасался ко мне и давал мне нечто свое [105:4]. Я молился всему этому. Я чувствовал неописуемое движение души [105:5].

Я думал о своем внутреннем существовании, о том сознании, которое называется душой. Я бросил на весы судьбы всю силу тела, ума и души; я напрягся; я боролся, работал, трудился в мощи молитвы. Молитва — это

Джеффриз все время стремится, хочет, но не может схватить и борется. Он напряженно чувствует, что есть что-то бесконечно желанное как раз около протянутой руки, но никак не может прикоснуться к этому.

движение души — не была сама

по себе направлена к чему-нибудь определенному. Это была страсть. Я зарыл лицо в траву; я был в совершенной прострации; я был побежден й унесен куда-то [105:7].

Если бы какой-нибудь пастух случайно увидел меня лежащим на траве, он, вероятно, подумал бы, что я прилег отдохнуть на несколько минут. Кто мог бы вообразить, что за вихрь страсти бушевал во мне, когда я лежал там! Я был совершенно измучен, когда дошел до дома [105:8].

0 подобных местах Солт [172:53] говорит:

Глубоко охваченный горним небом, прочувствовав дивную красоту дня, вспоминая старое, старое море, которое (так мне казалось) было как раз за горизонтом, я почувствовал себя затерявшимся во вселенной, поглощенным ею. Мое чувство проникало глубоко подо мной в землю и вверх, высоко в небо и еще дальше и дальше — к солнцу, к звездам. Еще дальше, все дальше: за звезды, в пустоту пространства. И я потерял

«Джеффриз здесь пишет открыто, как человек, получивший внутреннее откровение красоты вселенной». Но обратите внимание: его любовь к природе очень сильна, но она лишь желание, стремление к чему-то, желание неудовлетворенное. Пожалуй, сущность космического сознания, с точки зрения интеллекта, состоит в ощущении единства субъекта и объекта. Вспомните изречение Вага-Санейи-Самхита-упанишады [193:173]: «Странный, трудный, но верный парадокс я даю: материальные предметы и незримая душа составляют одно целое». Гаутама говорит, что «внутри не возник глаз, чтоб угадывать знание, понимание, мудрость, озаряющую путь истинный, свет, разгоняющий мрак».

свою субъективную обособленность, и я сам стал казаться частью целого [105:8-9].

Все время я изо всех сил молился, чтобы я мог иметь в моей душе ее интеллектуальную часть — мысль, идею [105:17]. Смотрите! Этот момент дает мне всю мысль, всю идею; душа всецело выражена в Космосе, окружающем меня [105:18]. Он дает мне полноту жизни — такую полноту, как морю, солнцу, земле, воздуху. Он дает мне величие и совершенство души выше всего. Дает мне невыразимое желание, подымающееся во мне, как волна прилива. Дает мне со всей мощью океана [105:103]. Я чувствую бесконечную жизнь души. Я чувствую существование Космоса мысли [105:51]. Я верю в человеческий образ. Дайте мне найти что-нибудь, какой-нибудь способ, которым этот образ вылился бы в совершенную красоту. Красота человеческого образа — как стрела: она растет так же, как увеличивается расстояние, пролетаемое стрелой в зависимости от увеличения силы лука. Идея, заложенная в образе человека, в состоянии безгранично расширяться, красота его образа может беспредельно увеличиваться. В моей молитве я просил, чтобы мне было открыто, как жить разуму, внутреннему сознанию, как душе жить так, чтобы это было не теоретическое существование, а настоящая полная жизнь [105:30].

Когда я распознаю мое внут- у него есть ощущение вечной жиз-

реннее сознание, мне кажется, _{ни Ему каЖ}ется, что он не умрет,

смерть не может простираться на _{Есш 6ь1} Джеффриз обладал кос-

личность. Распадение тела на со- _МИческим сознанием, то он приоб-

ставные части не открывает не- _{щился 6ь| к вечной жизни бес}_

проходимой пропасти, бездонно- смертие для него не казалось бы, а

го провала, отделяющего нас от существовало, жизни; дух не делается сразу недоступным, удаляясь на безграничное расстояние [105:34].

Для меня все сверхъестественно [105:42]. Невозможно низвести законы мышления до законов, управляющих жизнью дерева [105:42].

Когда я думаю, что в данный момент я нахожусь в вечном «теперь», которое всегда было и будет, когда я вспоминаю, что в данный момент я нахожусь между бессмертными предметами, что,

вероятно, здесь есть души, настолько же безгранично превосходящие мою душу, как она превосходит кусок дерева, — что же тогда «чудо»? [105:44]

Я чувствую, что нахожусь на границе неизвестной жизни. Я почти касаюсь ее. Я — на рубеже сил, которые я мог бы схватить, если бы существование мое было безгранично [105:45]. Часто все мое существо наполнялось экстазом тонкого наслаждения всей вселенной. Мне нужно больше идей о жизни души. Я уверен, остается

Он чувствует, что не достиг, что есть что-то, чего он не в состоянии получить. Он никогда не чувствует полного удовлетворения, но лишь на одно молниеносно краткое мгновение. Над кем поднялось солнце космического сознания — кто достиг нирваны — Царствия Небесного, тот уже успокоился и счастлив.

найти еще много этих идей. Громадная жизнь — вся цивилизация находится как раз за порогом обыкновенной мысли [105:48].

Существует Сущность, Душа — Сущность, но ее еще не признают [105:48].

Душа — космическое чувство. Джеффриз предощущал его, но не получил.

У человека есть душа, но мне кажется, она еще в выморочном состоянии (без хозяина). С помощью этой души человек раскроет то, что теперь считает сверхъестественным [105:144].

Всем сердцем моим я верую в тело, в плоть; я верую, что его надо нарастить, сделать гораздо прекраснее всеми средствами [105:30]. Я верю, что члены тела могут быть устроены сильнее, совершеннее, выносливее. Я верю, что наружность может быть еще прекраснее, сложение — изящнее, движения — грациознее [105:29]. Я убежден, что всякий аскетизм — самое подлое богохульство: богохульство по отношению ко всему роду человеческому. Я верю в плоть и тело, достойные поклонения [105:114].

Как могу я соответственно вы- Это место совершенно ясно дока-разить свое презрение в адрес зывает, что у Джеффриза не было изречений, что все направлено к космического сознания: он не знал лучшему, что все кончится муд- космического порядка, не видел ро, благодетельно, что все на- «цепи причин» и «вечных колес», правляется человеческим разумом! Это отчаянная ложь и преступление против человечества [105:134].

Ничто не развивается. В природе эволюции не больше, чем какого-либо предопределенного плана. Смотря на природу лицом к лицу, а не изучая ее по книгам, я пришел к убеждению, что в ней нет ни плана, ни эволюции. Что в ней есть, какая была причина, как, почему — все это еще неизвестно. Очевидно, ничего такого и не было [105:126]. Ни в одном живом существе нет ничего человеческого. Вся природа, вся доступная для нашего наблюдения вселенная — против человека, она вне его и не имеет ничего общего с человеком [ 105:62]. В природе, во вселенной нет ничего человеческого, все направлено против человека, нет никакого плана, формы, цели —ввиду всего этого я прихожу к заключению, что нет божества, которое имело бы что-нибудь общее с природой [105:63]. То же самое относится и к взаимным отношениям людей, к обычным событиям человеческой жизни, где все — игра случая [ 105:64]. Очевидно, и здесь нет от- _{Так Блейк шорт о6} «_{Иерусали}_ ветственного божества [105:66]. _М8в. _{вЯ ттш эту П(шу пад}

Я был вынужден написать все это непреодолимым побуждением, с молодых лет заставлявшим меня сделать это. Я пишу совсем не для того, чтобы убеждать, еще менее того из-за выгоды — конечно, мне больше вреда, чем выгоды от моих писаний. Мое сердце потребовало этого, и я выразил свои убеждения [105:181]. Самое большое затруднение, испытанное мной, — недостаток слов для выражения мыслей» [105:184].

КМ. К.

еобходимо заметить, что г-жа К. М. К., описывая явления, наблюдаемые ею над собой, не знала ни одного аналогичного случая, руководствуясь которым она стала бы приноравливать подробности своего рассказа. (То же самое, впрочем, вообще надо сказать и про все прочие случаи, приводимые в этой книге.) Вне всякого сомнения, рассказ г-жи К. М. К. совершенно точно, просто и прямодушно, насколько было в ее силах, описывает ее душевные переживания во время наблюдаемого ею над собой явления.

«Я родилась в 1844 году. Говорят, что в детстве я никогда не казалась ребенком: я всегда была задумчива не по летам. Не могу припомнить, было ли время, когда я не думала о Боге и не удивлялась Ему. Красота, возвышенность природы с раннего детства запали мне в душу. Я ходила в церковь и в воскресную школу, внимательно слушала молитвы и проповеди, думала о них гораздо больше, чем могли бы предположить. Проповеди были старомодные — пресвитерианские — все больше о Страшном Суде, о безвыходном положении грешников, о непрощаемых грехах и все в этом роде — о вещах страшных для серьезного ребенка с живым воображением. С годами я все больше и больше задумывалась и все больше становилась в тупик. Я горькими слезами плакала над страстями Господними — мне жаль было, что мои грехи пригвоздили Его к кресту. Как Он был Богом, этого я не могла понять, но не сомневалась, что это верно. Библию, катехизис и особенно «Исповедание веры» я учила не только по обязанности, но и потому, что чувствовала, что там я найду истину. Как ужасно я была потрясена, когда узнала, что язычник без Евангелия не может быть спасен! Жестокость, несправедливость этого заставили меня почти возненавидеть Бога — зачем Он так создал мир? Однако я постаралась присоединиться к взглядам церкви, думая, что это умиротворит, успокоит меня. Но хотя тут я чувствовала себя безопаснее, однако я ни на йоту не чувствовала себя удовлетворенной. В семье стали получать довольно либеральную духовную газету — я тогда была еще совсем девочкой, — я читала ее, и это чтение до некоторой степени успокаивало меня: чтение разъяснило мне, что узкая доктрина, в которой я была воспитана, не составляет всего христианского вероучения. В то время из книг я больше всего любила «Потерянный рай», Поллок «Поток времени» и «Путешествие пилигрима». Хотя надо сказать, «Поток времени» надолго расстроил меня. Громадность, величие Бога, ощущаемого мной в природе, я никак не могла согласовать с Богом, как его описывает Библия. Я всячески старалась достигнуть этого, но тщетно, и конечно, вследствие этого я наконец стала чувствовать себя грешным скептиком. Так шли мои молодые годы, и хотя я была наружно счастлива, полна жизни, как и другие девушки, внутри меня всегда точила эта змея — во мне всегда звучала нота глубокой печали. Часто ночью я гуляла, вглядываясь в глубокое небо, в эти молчаливые бездны, глядела с невыразимым желанием получить ответ на мои немые внутренние вопросы, часто я падала на землю в агонии желания. Но если звезды и знали тайну, они не раскрыли ее мне. Мое состояние духа было обычно: какое множество средних девушек живут обычной, «средней» жизнью, а идеалы и желания у них куда выше, чем можно надеяться удовлетворить их. На двадцать втором году я вышла замуж. Лет через десять после этого перемена места заставила меня изменить прежний образ жизни. Появились новые знакомые, новые интересы. Мне пришлось прийти в соприкосновение с людьми более свободного образа мыслей. Вскоре я принялась за чтение книг и журналов («Ежемесячник общедоступной науки» и т. д.), которые я находила у моих новых знакомых. Первая серьезная книга была Тиндалля «Belfast Address». Она была для меня настоящим откровением. Начиная с этого времени у меня появилось представление об эволюции, и мало-помалу преж ние представления начали уступать место рационалистическим идеям, более согласовавшимся с моими личными ощущениями. Вопросы плана, целесообразности природы, бессмертия личности и т. п. я предоставила уже науке: пусть разрешает их, если они поддаются решению. Я сделалась агностиком.

Я успокоилась на этом, но, по правде говоря, я не была совершенно удовлетворена. У меня не хватало в жизни чего-то, что, казалось мне, должно быть в ней: глубины моей собственной природы — не измерены; высоты, которые я вижу, — не достигнуты. Пропасть между тем, кем я была и кем мне необходимо быть, — пропасть глубокая, широкая. Но я видела, что и у других людей существует та же пропасть: я подчинилась моей доле, как общей участи. Но теперь в мою жизнь, уже перешедшую за половину, уже, по-видимому, худо или хорошо сложившуюся, суждено было войти новому элементу, изменившему меня, мою жизнь и окружающий меня мир. Душе — моему более глубокому «я» — было суждено пробудиться и потребовать того, что ей принадлежит! Суждено было пробудиться непреодолимой силе и смертным борением сорвать завесу, за которой природа скрывает свои тайны. Тяжелая болезнь — крайнее изнеможение тела, духа и чувств — открыла мне глубины моей собственной природы. Много месяцев спустя я до известной степени поправилась, но была по-прежнему глубоко неспокойна. Сила, давшая мне возможность перенести страдания, дала мне и сострадание ко всем страдальцам. То, что я до болезни думала о жизни и что после, — было все равно что булавочный укол по сравнению с ударом кинжалом. Я жила на поверхности: теперь я ушла в глубину. По мере того как я погружалась все глубже и глубже, перегородки между мной и людьми падали, углублялось ощущение общности со всем живым. Теперь я была придавлена двойным бременем. Да что же, будет ли у меня наконец когда-нибудь покой или отдых? Казалось, что нет, не будет. В жизни много хорошего: хозяйство, муж, дети, друзья — но я с тоской думала о времени, оставшемся мне до смерти, когда наконец я буду свободна.

Уолт Уитмен в своих «Leaves of Grass» с чудесной силой и возвышенностью изобразил эту фазу умственного и духовного развития, описал ее так, как может сделать это человек, глубоко видящий свою собственную'природу. В его дивных поэмах говорит сама природа. Она кричит от боли, от страсти жизни. Пламенные слова — как поток лавы несутся из кратера вулкана; это не только его голос — это голос всего скованного человечества, старающегося разбить свои оковы. Как хорошо прильнуть к такой огромной душе! Чувствовать это нежное человеческое сострадание! Подумайте, что за мужество было у этого человека, если посмотреть, каких высот он достиг и каким путем он шел!

Я пропущу промежуток между этим временем и сентябрем 1893 года; он не важен — была все та же внутренняя борьба. Теперь постараюсь как можно лучше описать самое главное событие моей жизни, так как, несомненно, оно касается всех дальнейших происшествий и является результатом ряда лет страстных исканий.

Я увидела, что мне было гораздо хуже, чем я думала. Боль, состояние внутреннего напряжения были так велики, что я чувствовала себя как слизняк, переросший свою раковину, и не могла уйти из самой себя. Что со мной было — я не знала, разве лишь что это было страстное желание свободы, большей жизни, более глубокой любви. Казалось, в природе не было ответа на эту бесконечную нужду. Огромный прилив прокатился надо мной — беззаботный, безжалостный. Вся моя сила ушла, все ресурсы израсходованы, ничего не оставалось, как подчиниться. Я сказала себе: тут должна быть какая-нибудь причина для этого — должна быть, даже если я не могу понять ее. Пусть сила, у которой я в руках, делает со мной все, что ей угодно! После этого решения прошло немало времени, пока наконец я подчинилась совершенно. Между тем я, всеми внутренними чувствами, старалась найти это начало, каково бы оно ни было, которое будет властвовать надо мной, когда я уступлю ему свое место.

Наконец с какой-то странной рас- «Я ухожу сама от себя». Карпен-тущей силой моей слабости я ре- тер [56:166] говорит, что ин-шила: я ухожу сама от себя! К мое- дийские йоги самым главным му великому изумлению, спустя для достижения чудесных сил, немного времени я ощутила фи- или сиддхи, считают подавление зическое облегчение, покой, как мысли и уничтожение планов, будто пропала какая-то напря- намерений, женность. До этого времени я никогда еще не ощущала такого совершенного физического здоровья. Я дивилась этому. Какой прекрасный яркий день! Я смотрела на небо, холмы, реку — и была поражена, как раньше я не замечала божественной красоты мира! Ощущение роста, легкости все увеличивалось, все приняло довольный вид, все стало уместным. За обедом я заметила: «Сегодня я как-то странно счастлива!» Если бы я тогда догадалась, какая огромная перемена происходит во мне, конечно, я бросила бы работу и вся отдалась созерцанию того, что во мне совершалось. Но все происходившее казалось до такой степени просто, естественно (несмотря на всю его чудесность), что я продолжала жить как всегда. Свет и цвета пылали, атмосфера содрогалась и вибрировала около и внутри меня. Повсюду все было совершенно спокойно и радостно, и, что всего удивительнее, у меня появилось ощущение присутствия чего-то великого, всепроникающего, милостивого, магнетического. Жизнь и радость так возросли во мне, что к вечеру я места не могла найти, ходила из комнаты в комнату, не зная, что мне с собой делать. Я рано ушла в свою комнату, чтобы остаться одной. Объективные явления скоро прекратились и начались субъективные: я видела и понимала высшую идею, вложенную в предметы, причину всего, что до этого времени было скрыто от меня, темно для меня. С подавляющим величием перед моим изумленным взором мгновенно раскрылась великая истина, что жизнь, что эволюция духа, что теперешняя жизнь — лишь звено в цепи развития духа. Да будут благословенны столетия страданий, ибо через них очищается дух и приводит нас к этому! Ощущение надвигающегося величия все усиливалось. Вдруг быстрая волна неизъяснимого блеска и величия накатилась на меня, и я была охвачена, поглощена ею. Я чувствовала, что я ухожу, теряю самое себя. Затем меня охватил сладостный испуг. Я теряла сознание, теряла свою личность, но не могла удержать самое себя. Далее — состояние восторга, такого сильного, что вселенная остановилась, и я дивилась невыразимому величию ее зрелища! Только Один во всей бесконечной вселенной! Вселюбящий и Всесовершенный! Совершеннейшая Мудрость, Истина, Любовь и Чистота! Во время этого восхищения появилось прозрение. В это дивное мгновение высшей благости снизошло озарение. Внутренним зрением я видела атомы или молекулы, из которых, по-видимому, состоит вселенная — я не знаю, материальны или духовны они, — я видела, как они перестраивались, я видела, как космос в его вечной, постоянной жизни переходит от порядка к порядку — это от порядка к порядку. С какой ра- космическое видение Славы достыо я убедилась, что в цепи нет Брамы — чувство или созна-перерыва, все звенья на своем мес- _Ние космоса, заложенного те, все происходит там и тогда, где и _в основании всей вселенной,

Дата добавления: 2015-06-04; Просмотров: 394; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!