КАНДИНАЛЬ 14 страница

Тон Аслана стал более настойчивым:

- Я только распространитель идеи. Есть люди, которые рождены, чтобы вести за собой, и не только здесь, но во всем мире. Я встретил такого человека. Это Абд эль-Кадыр из северной Афри­ки. Ты услышишь о нем. Он станет орудием возмездия для врагов, он сбросит цепи... Он сбро­сит турецкое ярмо с северной Африки. Ислам будет нести истину. Потом, есть Аббас Нирза в Персии. Он убедит шаха, что он является истин­ным наследником трона, и его муллы победят. Есть еще один - из Дагестана...

- Не называй имен, Аслан, - Казбек был взвол­нован.

Аслан замолчал. Он глубоко вздохнул и начал снова. Он процитировал:

- «Кто погубит одну душу не для возмездия за погубленную душу и не за урон, нанесенный стра­не, погубит все человечество.» Таковы гяуры! Коран запрещает неправедное убийство. Челове­ческие существа священны. Это самое грозное наше оружие. С его помощью мы сможем пропо­ведовать единство - каждый человек важен, его
жизнь и свобода заслуживает того, чтобы за них бороться. Ислам - это корни древа свободы, пра­воверные - его ствол, борцы за веру - его ветви. Но есть такие, что боятся сражаться. Такие, что стали мягкотелыми. Такие, что берут подарки от русских. Ты веришь, что две-три сгнившие ветви могут вызвать гибель всего дерева?

Казбек почувствовал силу этих слов. Но.он почувствовал и кроющееся в них оскорбление в адрес его народа.

- Надеюсь, ты говоришь вообще... - сказал он, пристально глядя на Аслана. Говорить легко. Перед его мысленным взором предстали престарелые, глухие, немые и слепые, пытающиеся умереть с достоинством на земле Чечни. Что знал об этом Аслан?

- Никаких обид! - Аслан поднял руку ладонью вверх, словно не допуская враждебности между ними.

- Ну что ж, - сказал Казбек, втягиваясь в спор помимо своей воли. - Если ты отсечешь сгнившие ветви, здоровое дерево даст новые по­беги, - сказал он спокойно.

Аслан откинулся назад, удовлетворенный:

- Совершенно верно. А если молния ударяет в дерево, разве все остальные деревья склоняют головы перед ней? Разве они падают на землю в страхе, что молния поразит их?

- Нет, - снова согласился Казбек, - наоборот, они могут вырасти более сильными, получив до­полнительное пространство для жизни... Но если русский орел вьет гнездо на таком цветущем дереве, как само дерево может воспрепятствовать этому? - Он принужденно рассмеялся, пытаясь отклонить возражение Аслана. Затем он подался вперед, чтобы задать ему более существенный вопрос. - Но когда ты говоришь о молнии, кого ты имеешь в виду - этого дьявола Ермолова или что-то иное?

Однако совсем не просто было заставить Асла­на раскрыть свои сокровенные мечты. Он взял Казбека за руку:

- Знаешь, Казбек, слабым видимо, нужно дать урок, чтобы заставить этих людей, наконец, объ­единиться. Вот и все, что я могу сказать. Это просто предостережение тебе.

Казбек ощутил саднящее чувство внутри. От­части оно порождалось опасениями, что мир между кабардинцами и гяурами, заключенный в резуль­тате переговоров, не вечен, отчасти же - и это он должен был признать - просто завистью. А к чему идет он сам? Как будто не было тех дней, когда ему хотелось лишь одного - схватить меч, вско­чить в седло рядом с Анваром и скакать Бог весть куда, разя неприятеля налево и направо! Аслан всегда был воинственным человеком, но теперь он, кажется, нашел дело, которому стоило посвятить себя. Казбек не имел ни малейшего понятия, с людьми каких крайних взглядов свя­зался Аслан, да и не хотел этого знать. Но он мог бы догадаться: в горах ходили слухи о происхо­дящих кое-где, особенно на востоке, бурных ре­лигиозных волнениях. Аварцы из Дагестана часто приезжали по делам к его отцу Ахмету и расска­зывали ему о них.

Не удивительно, что его отец был так молча­лив на пиру. Он чувствовал, какие идеи носятся в воздухе, и ему не хотелось потерять сыновей в битвах джихада.

Аслан не отпускал его руку. Теперь он потре­пал ее, чтобы привлечь внимание Казбека:

- Поедем вместе в Ярагл. Мы снова примемся за учебу, как когда-то у Темироки. Мы будем изучать суфизм, писания пророков, слова Мухам­меда...

Казбек выдернул руку:

- Ты призываешь меня вступить в эту секту... Как бы она не называлась...

- У нее нет названия. Есть святой человек, который когда-то был последователем Накшибандие...

- Не продолжай, Аслан. Наши пути расходят­ся.

Еще несколько мгновений Аслан держал его за руку. Казбек почувствовал, как энергия его друга вливается в него. Господи, каким соблазном это было для него. Нанести удар. Быть настолько свободным, чтобы следовать зову своего сердца.

Наконец, Аслан отпустил его руку.

- Уже поздно. Мне надо поспать, - сказал он, расслабленно зевая.

Заметив это, Казбек слегка воспрял духом. Для него было честью столь близкое общение, которым удостоил его Аслан. Хаджи, принц в изгнании, человек, видевший мир. Как измени­лись они с тех пор, как были детьми!

Аслан и не догадывается, как близок он был к тому, чтобы завоевать Казбека. Но смирение уже вновь вернулось в сердце - его долгом были забота о семье, защита народа Хапца.

Казбек проводил Аслана до его комнаты. Воздух был теплый и неподвижный. Все дышало спокойствием - в противоположность горячему спору, который они только что вели.

- Спокойной ночи, друг мой, - Казбек обнял его. - Да будет с тобой Аллах.

- И с тобой, - сказал Аслан искренне. - Не знаю, увидимся ли мы снова, Казбек, но это не важно, не так ли? Мы поделились друг с другом мыслями и открыли друг другу душу. Я

уеду перед рассветом...

- Удачи тебе.

Казбек посмотрел вслед Аслану, скрывшемуся в доме для гостей. Он был слишком взволнован и решил прогуляться по аулу прежде чем тоже лечь. Единственными звуками, доносившимися до него, были тяжелое дыхание скота, хруст соломы под неподкованными копытами лошадей, да отда­ленное уханье совы. Он вышел из деревни и направился к усадьбе своего отца. Уже далеко заполночь он вошел во двор и направился к сво­ему дому. Как всегда, в доме было пусто, только слуги спали на своей половине.

Часом позже, он с удивлением увидел, что Нурсан появилась из темноты коридора и подо­шла к его постели. Она опустилась на колени. Казбек до сих пор не сомкнул глаз - он повер­нулся к ней, как только услышал шуршание ее платья.

- Ты не спишь? - спросила она, хотя это было очевидно.

- Да вроде нет.

Нурсан подошла к окну и открыла ставень. Комнату залил лунный свет. Было все еще тепло. С реки доносилось пение цикад и лягушек.

- Когда Ханум умрет, у меня больше не будет причин находиться вне дома. Хочешь, чтобы я вернулась к семье, Казбек?

Он был раздражен:

- Почему ты всегда задаешь мне такие вопро­сы, женщина? Ты даешь мне повод упрекать тебя!
Это забавный способ обсуждать дела, но я вижу теперь, что это также наилучший способ полу­чить то, что ты хочешь.

- А что я, по-твоему, хочу получить, муж? - голос Нурсан был нежен, но все же, в нем не
было теплоты.

Он схватился за голову:

- Понятия не имею. Я не могу сделать тебя счастливой - вот что я знаю наверняка.

Внезапно, до Казбека дошел смысл ее слов. Он прореагировал на сказанное ею так, как всег­да реагировал в последнее время - сначала на тон, а потом на содержание.

- Что значит, когда Ханум умрет? Она пре­красно себя чувствует. Хотя, конечно, если она
ослабнет, ты можешь заботиться о ней. Он пожа­лел о явном сарказме своих слов, но он не смог не поддеть ее.

Нурсан не дрогнула ни одним мускулом. Живя рядом, но в тоже время, в отдалении от него вот уже несколько лет, она, казалось, научилась быть бесстрастной.

- Ханум помирилась с Асланом. Она точно знает, какой путь он избрал. Я убеждена, что она не давала себе ослабеть только для того, чтобы
узнать, что он окончил свой хадж. Теперь она быстро угаснет. Сердце у нее хрупкое, как стек­ло.

- Хватит с меня разговоров, женщина. Казбек повернулся на другой бок, чувствуя

себя совершенно измотанным. В Нурсан было нечто трагическое. Иногда он ненавидел ее инту­ицию, ее разрушительное предвидение.

- Мне не хотелось бы увидеть страдания Ха­нум, - пробормотал он, закрыв глаза и положив руку на лицо. - У нее была тяжелая жизнь. Я
надеялся, что у князя, своего кунака, она обретет покой.

Он снова сел в постели. С огромным усилием над собой, он постарался проявить великодушие:

- Уверен, твоя дружба очень помогла ей. Ваши беседы, наверное доставили вам обеим удовольст­вие, - добавил он с горечью.

Нурсан быстро подошла к постели и взяла его за руку. Она поцеловала его в лоб.

- Когда-нибудь ты увидишь промысел божий во всем этом. Я больше не приду к тебе, Казбек, если только ты не прикажешь мне прийти.

- Не жить в любви, как подобает мужу и жене - это против всех обычаев, против Хабза, против нашей религии! - ему хотелось закричать, но он сдержался. Это было бесполезно. - Жена обязана повиноваться мужу, - сказал он жестко.

- Тогда грешна я, а не ты.

- Я не стану тебе приказывать. Я слишком любил тебя для этого.

- Я знаю.

Она поднялась, глядя на него своими огром­ными карими глазами, которые некогда вызывали в нем такой восторг. Теперь их блеск лишь будил в нем чувства путешественника, блуждающего в незнакомой стране.

- Прости меня, - сказала она, как говорила уже сотни ночей до этого и вышла из комнаты.

Возможно, именно тогда у Казбека возникла мысль о том, что рано или поздно эта жизнь станет совсем непереносимой, и ему придется предпринять что-либо, чтобы изменить ее. Он заставил себя вспомнить священные слова, пыта­ясь обрести спокойствие и уснуть, стараясь выра­зить благодарность за то, что его народ избежал жестокой участи, выпавшей на Долю других.

«Он - Аллах. Нет Бога, кроме Аллаха. Ему известно видимое и невидимое. Он всемилостив. Он милосерден. Он - Аллах. Нет Бога, кроме Аллаха. Он - Господь, пресвятой и преблагой...»

Его последней мыслью, прежде, чем он погру­зился в сон, была мысль о том, чего не знал Аслан: для кавказца срубить дерево значило со­вершить грех, равный убийству человека. Лесору­бы уходили в лес, спрятав топор под одеждой, чтобы не оскорбить древних верований людей своей страны, которые существовали здесь задолго до любой религии. И они всегда брали совсем немного – только необходимое.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Генерал Иван Федорович Паскевич страдал тем недугом, который Ермолов однажды метко назвал «парадомания»: больше всего в жизни он любил наблюдать, как многочисленные войска, одетые в парадную форму, с треском маршируют по ка­кой-нибудь огромной площади - чем больше, тем лучше. Эту слабость он разделял с новым россий­ским императором Николаем I. Неудивительно поэтому, что - как сообщили Вельяминову тай­ные осведомители - Паскевич, прибывший по воле государя на Кавказ, в первом же рапорте на высочайшее имя пожаловался, что войска Юж­ной армии плохо обучены и ходят, еле передви­гая ноги.

В своем донесении Вельяминов нарочно не­сколько раз повторил эти обидные слова, пыта­ясь, видимо, создать у командующего определен­ное впечатление. Однако казалось, что Ермолов уже начал утрачивать силу: он лишь пожал пле­чами и пробормотал что-то насчет того, что Паскевичу следует посмотреть войска в деле, тогда он, глядишь, и изменит свое мнение. Вельяминов полагал, что неудачи на севере, где Ермолов вел войну против Аббаса Мирзы, и на юге, где шли сражения с персами, сильно подорвали здоровье главнокомандующего. Скорее всего, он в действи­тельности был гораздо слабее, чем сам осмеливал­ся полагать. По всей вероятности, думал Вель­яминов, Ермолов был поражен каким-то высасы­вающим его силу паразитом - в прямом и пере­носном смысле...

Вельяминов ехал на совещание военачальни­ков Южной армии в штаб, находящийся в Тиф­лисе, в Грузии. Император направил Паскевича «оказать поддержку» в Персидской компании, однако и Ермолов, и Вельяминов поняли этот жест так, как и следовало его понять - как от - крытое недоверие к кавказскому наместнику. Причем основным прегрешением здесь было вовсе не отсутствие яростного напора в борьбе с Абассом Мирзой, а выражение верности Константину - как оказалось, весьма поспешный и непроду­манный поступок, давший новому императору повод усомниться в надежности главнокомандую­щего, несмотря на то что, Константин отказался
ото всех претензий на корону в пользу более энергичного младшего брата.

Обстановку не разрядили и слухи, просочив­шиеся из столицы на Кавказ, о том, как Николай принял запоздалую декларацию о лояльности от Ермолова. «Что это декларация так задержалась?

- спросили у посыльного в приемной. - Что там, на юге, много противников нового государя?» «Нет, конечно, - уверенно ответил курьер. - Алек­сея Петровича так обожают в Грузии, что прика­жи он им завтра присягнуть персидскому шаху,
они тотчас сделают это!» Надо полагать, Николая эти слова потрясли до глубины души. У Вельями­нова было на примете несколько влиятельных фи­гур, которые были бы рады воспользоваться опа­сениями императора, особенно сейчас, после на­
пугавшего всех декабрьского мятежа. В армии сейчас вычищают ненадежные элементы, вплоть до рядовых, но что наверху? Ермолов не был популярен в Москве, и старые военные круги, без сомнения, делают сейчас все возможное, что­
бы как можно сильнее настроить императора против Ермолова.

Ныне генерал-адъютант Паскевич, старый при­ятель Николая еще со времен европейских кам­паний, пребывал в фаворе. Человек консерватив­ный, старорежимный и слабый, он выполнит любой приказ и сделает все, чтобы не лишиться царской милости. Предполагалось, что он будет служить под началом Ермолова, однако эти два человека были слишком честолюбивы для такого альянса.

Вельяминов знал, что, когда Паскевич прибыл в Тифлис пару дней назад, главнокомандующий отвел ему на аудиенцию мало времени, но был вежлив. Тем не менее, Паскевич сразу же при­нялся пакостить начальнику. Теперь его обяза­тельно придется приглашать на совещание, иначе это будет воспринято как объявление внутренней войны и оскорбление самого императора.

Вельяминов вошел в штаб армии и плюхнулся в кресло напротив главнокомандующего.

- Хорошая погодка, - небрежно бросил он. - Надеюсь, вы в полном порядке, Алексей Петро­вич.

- В полном, Иван Александрович, - промычал Ермолов, перекатывая во рту незажженную сига­ру. Он был бледен, но в приподнятом состоянии духа.

Разумеется, как только самые пунктуальные дивизионные и бригадные офицеры заняли места у длинного стола в кабинете Ермолова, дверь открылась и появился генерал Паскевич.

Это был светловолосый, худощавый, надмен­ного вида человек с пронзительными голубыми глазами и острым носом. Но во внешности его не было того обаяния, той силы, которая заставляла окружающих в равной степени бояться и обожать Ермолова. Вельяминов всегда не любил Паскевича, вот и сейчас он не нашел в нем ничего, что позволило бы изменить это отношение.

Ермолов снял мундир, зажег сигару и заломил на затылок казачью шапку, которую приберегал для подобных советов. Он любил принять обли­чив батюшки-атамана: русские солдаты обожали «отцов-командиров.» Он едва поднял глаза на вошедшего. Паскевич приблизился к столу (это было, по крайней мере, правильно, так как он был лишь вторым по чину в этой комнате). Ермолов взглянул на него, однако руки главноко­мандующего продолжали шелестеть бумагами на столе.

- Добрый день, Иван Федорович, - проговорил Ермолов.

Наступила полная тишина. Ни титулов, ни особенных приветствий, ничего такого - лишь имя и отчество. Вельяминов, широко улыбаясь, снял китель и закатал рукава сорочки. Паскевич стоял не шелохнувшись, потрясенный столь оскорби­тельно небрежным приемом со стороны присут­ствующих. Никто из офицеров даже не пошеве­лился. Никто не уступил место вновь прибывше­му генералу. В конце концов, тот подошел к стене, взял там пустой стул и приставил его к общему столу.

- Иван Александрович, - начал Ермолов, вы­разительно поглядывая на Вельяминова, - может быть, вы доложите нам о действиях князя Мадатова при Елизаветполе.

Вельяминов слегка улыбнулся. Паскевич мно­го дней добирался до Тифлиса и не знал, видимо, что грузинский князь наголову разбил персидскую кавалерию и отбил у неприятеля город. К сожа­лению, Аббас Мирза вскоре вновь захватил его. Впрочем, вскоре ситуация может измениться вновь...

Пока Вельяминов докладывал о ходе тех бо­евых действий, в комнату продолжали заходить офицеры, Вельяминову было приятно видеть, как Паскевич временами бледнел, глядя на них. Не­которые из офицеров были без эполет, без са­бель... На одном поручике красовался какой-то поношенный гражданский сюртук.

- Итак. Если бы государь прислал так необхо­димые нам подкрепления, - проговорил Ермолов строго, - мы бы уже сломали хребет вторгшимся персам. Он глянул на Паскевича с таким видом, будто тот был лично ответственен за это.

- Государь направил сюда двенадцать полков, - сухо отозвался Паскевич. - Вы просите двад­цать четыре. Я немного посмотрел ваши войска здесь и должен сказать, что вопрос заключается не столько в пополнениях, сколько в укреплении дисциплины в тех частях, что имеются. Некоторые даже не знают, как строиться каре или ко­лонной.

- Неужто?.. - Ермолов на удивление стойко сдерживал свой горячий нрав. - Что ж, в таком случае, вы, может быть, сами соизволите отпра­виться с этими бедолагами к Елизаветполю и на месте убедитесь в своих способностях действовать на поле боя...

Он посмотрел на Вельяминова. Общими уси­лиями они могли проучить этого тщеславного дур­ня. Войска ведь нужно сначала накормить: что толку гонять солдат по плацу, если в животе у них нет хлеба. И с боеприпасами дело обстояло из рук вон плохо.

Вскоре собрание завершилось. Вельяминов от­правлялся на север подавлять там местные очаги сопротивления. Ермолов, очевидно, намеревался остаться в Тифлисе. Он был обездвижен присут­ствием Паскевича и явным недостатком доверия из Петербурга, о чем ясно говорил приезд цар­ского фаворита.

Вельяминов задержался перед отъездом, пыта­ясь подбодрить командира на прощание.

- По крайней мере, горцы успокоились... - заметил он как бы между прочим. - Мы не воюем на два фронта. Последняя кампания в Чечне, кажется, преподнесла им хороший урок.

- Здесь мы противостоим Абассу Мирзе. Будь у нас и менее сил, им вряд ли бы стоило рассчи­тывать на успех, нападая на нас, - резко сказал Ермолов. - Но я не могу и не буду рисковать... Я не могу сейчас выступить против персов с достаточными силами. Это оголяет мои тылы. Проклятые интриги...

- Я постараюсь разобраться, - спокойно заме­тил Вельяминов. - Мне кажется, Вас вводят в заблуждение Ваши агенты, которые просто ведут двойную игру. Я не думаю, что эти лезгины или чеченцы, или какой-нибудь смешанный сброд могут сформировать армию, которую стоит опасаться.

Вы слишком серьезно относитесь ко всем этим слухам.

Ермолов поднял свои затуманенные глаза:

- Они научились не только воровать у нас пушки, но и стрелять из них. А что если они освоят и кое-какие наши боевые приемы? Что, если научатся применять комбинированные силы? Вы слышали когда-нибудь об этом человеке, бу­доражащем лезгин? Этом религиозном фанатике? Какой-то Гази... и еще один соучастник... Ша­миль...

- Интриги. Сплетни. Претензии и контрпре­тензий. Чем сильнее мы привержены политике штыка, тем яростнее эти ничтожные люди пада­ют на колени и призывают на наши головы все кары небесные. Если Вы полагаете, что крымс­кие ханы и персидские беки - люди склочные и подверженные междоусобицам, то это, доложу я Вам, ничто по сравнению с распрями, раздираю­щими этот кавказский сброд. Они никогда не объединятся. Мы слишком преувеличиваем в гор­цах способности к повстанческой борьбе.

Как ни любил Вельяминов рассуждать, но в нем стало уже нарастать раздражение и желание перейти поскорее к конкретным вопросам сегод­няшнего Дня. Он полагал, что появившаяся у Ермолова склонность к долгим размышлениям и самокопанию - признак слабости, а, может быть, и свидетельство неумолимо надвигающейся ста­рости.

- Я прослежу, чтобы войска Паскевича полу­чили достаточно продовольствия, но ничего более. А то он собрался поиграть в оловянных солдати­ков с бывалыми людьми. Я сделаю все, чтобы помешать этому.

- Если бы шах послал подкрепления в помощь Аббасу Мирзе.., - начал Ермолов более уверен­ным голосом, но тут же остановился.

Вельяминов улыбнулся, догадавшись о ходе его мыслей.

- Это вполне вероятно, Ваше превосходительство. Пусть генерал-адъютант Паскевич попробу­ет на себе персидскую кавалерию.

Опытные вояки пожали друг другу руки.

- Желаю здравствовать, Алексей Петрович, -проговорил Вельяминов, браво салютуя главноко­мандующему.

- И Вам, Иван Александрович, - отозвался Ермолов. Однако взор его был затуманен: безус­ловно, давали о себе знать неважное здоровье и мучительный душевный разлад. Ему очень нужна была победа, так думал Вельяминов.

Генерал Вельяминов отправился на север с невеселыми мыслями о положении в штабе ар­мии. Проезжая через Дарьяльское ущелье, он немного приободрился: ему предстояло выполнить весьма простую и приятную задачу - проинспек­тировать и осмотреть их с Ермоловым общее творение, эти пустующие многочисленные просе­ки, проложенные через Гойтенский лес в Чечне, и продумать создание в будущем сети дорог, ко­торые обеспечивали бы безопасное прохождение войск через разоренные земли и полный контроль. Ширина лесных просек с каждой стороны от дороги не превышала дальности прицельного выстрела из ружья. Вельяминов твердо полагал, что, разместив укрепления в более удачных мес­тах, проводя политику «разделяй и властвуй», можно добиться успешного управления сообщени­ями. Транскавказская сеть дорог уже была прак­тически у них в кармане.

Он только начал погружаться в свои наблюде­ния, как из Тифлиса его догнало сообщение: «Через две недели после прибытия в Грузию ге­нерал-адъютант Паскевич разбил наголову Пер­сидскую армию при Акстафе в двадцати верстах к западу от? Елизаветполя. Русские войска насчи­тывали едва 8000 человек, персы имели более 60 000. Погибло только двенадцать русских офи­церов.»

Моральное воздействие этой победы будет ог­ромным. Вельяминов прекрасно сознавал это. Он был рад за Российскую империю. Персам остает­ся ждать неизбежного спада восстаний на Кавка­зе. Мятежники теперь повсюду содрогнутся и распрощаются со своими замыслами.

Император Николай I начал свое правление, впечатляюще продемонстрировав силу. Однако для Ермолова, - полагал он, - последствия будут со­всем иными. Ясно, что дни кавказского намес­тника, «шайтана Ермолова», уже сочтены.

Относительно себя самого, Вельяминов не со­мневался: он еще может быть полезен. Он тотчас же отправил императору письмо, где прямо вы­сказался об этом. Он также продолжал писать собственную биографию. На всякий случай. Мо­жет быть пригодится...

* * * * *

Император поверил ему. Так получилось, что через шесть лет Вельяминова поставили во главе еще более крупной армии, занимавшей позиции как раз напротив того самого Гойтенского леса. Был 1832 год. Осматривая окрестности, Вель­яминов с горечью замечал, как разительно ны­нешняя картина отличается от прежней: лес пог­лощал ровные удобные дороги для передвижения войск, проложенные при Ермолове. Зеленая мас­са наползала, затягивала плоды их усилий: про­секи покрылись колючим кустарником, ежевикой. Тут и там торчали молодые деревца. Казалось, что сама природа, будучи на стороне мятежни­ков, создает самовосстанавливающуюся линию сопротивления русскому нашествию. Трудно было различить даже некогда широкую магистраль, проходившую через эти девственные чащи. При­дется начинать все сначала.

Впрочем, Вельяминов не сильно загрустил. По натуре он не был подвержен ни унынию, ни эйфории. Он оставлял это более «чувствитель­ным» душам (хотя, как правило, впоследствии история определяла таких людей - Вельяминов ради интереса специально изучал этот вопрос -как более «вдохновенных» командиров).

Главнокомандующего Ермолова с треском от­правили в отставку и удалили с Кавказа. Вель­яминов считал, что он слишком серьезно относил­ся к горцам. Пойдешь по этому пути - считай

пропал.

Генерал Паскевич, напротив, был очень высо­кого мнения о собственных способностях и глубо­ко презирал неприятеля. В течение нескольких лет непрерывных войн он зарабатывал себе имя, множа счет побед и уменьшая потери. Он поки­нул юг с титулом «князь Ереванский» в честь завоеванного им и принесенного к ногам россий­ского исполина непокорного ханства как раз в разгар Персидских войн. Теперь он, вероятно, собирался перебраться на Польский фронт.

Вельяминов продолжил службу под началом следующего главнокомандующего на Кавказе ба­рона Розена. Еще бы! Розен ничего не смыслил ни в горах, ни в их отвратительных обитателях. Ему нужен был опытный офицер, который мог стать его правой рукой в местных условиях. Ознакомившись с послужным списком Вельями­нова, Розен уполномочил его как человека, от­лично знающего личный состав, вовсю браться за

дело.

Те самые фанатики, которые так волновали Ермолова, теперь обрели имя. Это были мюриды, мусульмане-суниты. Не шииты, как персы, они не воевали с Аббасом Мирзой против русских. Они представляли собой возрожденное древнее братство Накшибандие. У них было два предво­дителя: учитель священник Гази Мулла и его помощник, который, по свидетельству всех доне­сений, умел неплохо возбуждать воинственный дух у своих приспешников - аварец Шамиль.

Вельяминов по-прежнему оставался наплаву. Чтобы не утонуть, он всегда был готов ответить на любой вопрос начальства.

Когда барон Розен спросил его пытливо, поче­му, мол, очевидные преимущества от торговли с Россией и насаждаемая пропаганда не сблизили чеченские и дагестанские племена с Россией, как это произошло с некоторыми кабардинскими кла­нами, Вельяминов не полез за словом з карман. «Горцам почти нечего продавать, и у них нет денег», - ответил он с ухмылкой.

Не удивительно. Русские войска, ободренные последними успехами, яростно лезли вперед на скалистые безжизненные горы, поэтому Вельями­нов дивился безумию тех, кто был готов умереть в борьбе.

Тем не менее, повстанцы неприятно удивили его, собрав среди лезгин и чеченцев значительную армию, которая напала на крепость в Кизляре на Тереке, а вскоре после этого атаковали укрепле­ние в Назрани.

Это было уже опасно близко от Владикавказа. И вот теперь снова Вельяминов и его командир барон Розен щедро крестили Чечню огнем и мечом и собирались подобраться к самому логову пред­водителей мюридов - Гимри в Аварии. Говорили, что там находится дом, где вырос Шамиль, там он подростком был близок с Гази Муллой, богот­ворил его, своего учителя, наставника, кровного брата.

Вельяминов записал в дневнике о летних ус­пехах своей армии: «Подчинено 80 деревень, пол­ностью уничтожено 61. Потери русских: убиты -1 офицер, 16 солдат; ранено 18 офицеров, 333 солдата...»

* * * * *

Зима на этот раз наступила рано. Пастбища опустели: по узким долинам Аравии распростра­нилась молва, что русские, устроив кровопроли­тие в Чечне, намерены учинить тут не менее кровавую расправу. На лозах висели замерзшие гроздья винограда. Овощи на полях не были убраны, тут и там виднелись почерневшие от мороза плоды.

Войска Вельяминова быстрым маршем двига­лись вперед, покидая плодородные земли и заби­раясь все выше в горы. Путь на Гимри пролегал через одно из особенно узких ущелий: иногда дорога сужалась до такой степени, что по ней едва мог пройти человек, не говоря уже о лошади с поклажей. Уже не попадались островки зелени, со всех сторон громоздились отвесные известня­ковые стены. Где-то очень высоко вырисовыва­лись неясные, будто размазанные серые очерта­ния пиков восточной Кавказской гряды: там пос­тоянно бушевали снежные ураганы. Тринадцать верст извилистой предательской дороги, где за каждым поворотом может таиться засада.

Был и другой путь - козья тропа высоко в горах, которая сверху спускалась к Гимри.

- Собака там пройдет? - безапелляционно спро­сил Вельяминов. - Ну и довольно! Где собака пройдет, пройдет и русский солдат.

Он приказал, чтобы половину войска отправи­ли по этой тропе. Послали вперед саперов, чтобы они расширили дорогу кирками и взрывными зарядами. Остальные продолжали путь на Гимри по нижнему ярусу, продвигаясь довольно медлен­но.

Из повозок со снаряжением достали веревоч­ные лестницы, по которым солдатам надлежало карабкаться вверх, на тропу.

Откуда ни возьмись появились два старика-аварца и принялись с любопытством наблюдать эту безумную сцену. Будто забыв об опасности, эти пастухи успокаивали лошадей, поглаживая их по голове, и величественно взирали на солдат, снующих туда-сюда. Вельяминов как раз проез­жал мимо, когда один из них произнес отрывисто на своем гортанном языке:

- Надеешься обрушиться на Гимри, как ли­вень из тучи, генерал?

Вельяминов дернул тонким носом, обернулся к помощнику, ожидая перевода. Узнав смысл этой язвительной фразы, ответил наставительно, как школьный учитель:

- Ха! Почему ливень? Обрушусь как камне­пад, как град, как лавина, с грохотом сходящая
вниз по горному склону. Ты еще не понял этого, старик?

Основную часть тяжелой артиллерии оставили внизу, со второй колонной. Наверх потащили лишь горные пушки и легкие мортиры. Этого должно было вполне хватить.

Через неделю русские добрались до места и остановились на склоне горы, чтобы подготовить­ся к решительной атаке. Здесь они были в отно­сительной недосягаемости для выстрелов мюри­дов.

Дата добавления: 2015-06-04; Просмотров: 141; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!