Тройнойзаговор 3 страница

Эти слова, совсем недавно написанные и на­правленные генералу Физу, командующему рус­ской армией, эхом отдавались в голове имама Шамиля. Он стоял на краю мрачного горного склона и смотрел вниз на руины Ашилты. Его лицо было изрезано глубокими морщинами и исполнено скорби. На сильном гибком теле оста­лись шрамы, следы многочисленных битв. И все же для самого себя и своих многочисленных последователей Шамиль был поистине бессмер­тен. После чудесного спасения во время осады Гимри он безоговорочно верил в особое отноше­ние к нему Аллаха.

Шамиль снискал славу в качестве имама, жес­токо убив в 1834 году своего предшественника, Хамзад-бека. С тех пор он распространил учение мюридов по всей Аварии, Дагестану и Чечне. Ему удалось достичь этого потому, что он верил, что борется за правое дело и что останется невредим, пока не кончится джихад. Эта вера давала ему бесстрашие, хитрость, непримиримость и власть над людьми.

В течение трех лет со времени его возвышения, произошедшего как раз в мечети Ашилты -сейчас ее минарет уже нельзя разглядеть, он превратился в руины - Шамиль вел войну по всему восточному Кавказу. Последняя летняя кампания была тяжелой для него и его войска, но еще более жестокой она была для русских.

Крепостные укрепления Ахулго, как и мирные горные деревни Тилитл и Ашилта, лежали в руинах, они были разрушены до основания пу­шечным и ружейным огнем. От них остались лишь почерневшие от огня поля спелой кукурузы, рас­топтанные виноградники, вырванные с корнем деревья, деревенские дома, превращенные в гру­ды камней русской артиллерией.

Однако силы русского генерала были полностью дезорганизованы. Он потерял двадцать шесть офицеров и тысячу солдат. Потери лошадей так­же были огромны, и даже те солдаты, которым удалось выжить, не могли покинуть горы. В лох­мотьях, без оружия, они напрасно пытались вы­браться в более безопасные предгорья. У них оставалось всего несколько повозок, почти все «позаимствованные» у местных жителей во время боевых действий.

Что было достигнуто? Шамиль позволил себе горько улыбнуться, потом повернулся к своим офицерам-мюридам, соратникам-смертникам. Он встретился взглядом с Асланом Гиреем, стоявшим в переднем ряду. Тот тоже знал, что значит потерять царство, что значит увидеть некогда плодородные поля и сады в дыму и гари.

- Приняв мои письма, генерал Физ показал себя глупцом. Он признал мою власть. Что же касается мирного договора, он не стоит даже бумаги, на которой написан. Я не давал клятвы. Кроме того, они мало похожи на героев-завоевателей,- Шамиль указал копьем на остатки русских войск, виднеющихся вдали, на другой стороне долины. - Я заставил их отступить. Это моя победа.

Однако соратники выглядели разочарованны ми. Шамиль поднял свою огромную бородатую голову и вновь пронзил взглядом окружающих:

- Все это было вовсе не местью за мои дей­ствия - я не совершал никаких преступлений про­тив гяуров. Эту войну они развязали из страха перед тем, что я могу сделать в будущем!

Мощный крик из множества глоток эхом рас­катился среди скалистых гор Дагестана. Черные флаги мюридов гордо полоскались на ветру. Эхо долго не смолкало, и слова Шамиля летели вмес­те с ним, отражаясь от скал, глубоко проникая в сердца и умы каждого из его людей. Русские посеяли ненависть, и эти всходы Шамиль будет пожинать еще годы.

Поэтому неудивительно, что уже в ближайшие недели Шамиль отдал приказ перестроить укрепления в Ахулго, сделать их еще более неприступ­ными, чем раньше. Предстояло создать брустве­ры, траншеи, насыпи, дозорные башни, казар­мы... Если не хватит места, было приказано взры­вать горную породу.

Ясно, что русские извлекут уроки из его бо­евых действий. Однако это не волновало его. Он знал, что император Николай решил совершить турне завоевателя по своим южным территориям, и что глупец Физ фактически пообещал импера­тору, что Шамиль спустится со своего «орлиного гнезда» в горах и преклонит колена перед само­держцем: приятный аккорд, завершающий успеш­ную поездку. Ничего, пускай.

Он знал обо всем, что происходит в его вла­дениях: гонцы бороздили их вдоль и поперек. Любое событие становилось известным Шамилю через несколько часов. Он творил суд и расправу. Ворам отрубали руки, прелюбодеев карали смертью, вероотступников подвергали пыткам. Он был орудием в руках Аллаха. Он уничтожит неверных. Через несколько дней Шамиль получил при­глашение от высокого русского командования на переговоры - и тут же толпы советников, муршиды и хаджи, принялись осаждать своего вождя, убеждая его не унижаться. Однако блаженная улыбка все шире расползалась по лицу Шамиля, когда он, наконец, ответил им всем, ритмично постукивая костяшками четок:

- Я поеду. Но в место, которое назначу сам, а не туда, куда скажут неверные.

Генерал Физ не изволил явиться лично: Дагес­тан велик, и ему срочно потребовалось выехать в южном направлении. Вместо себя он послал ге­нерала Клюге фон Клюгенау, немолодого крепко­го ветерана многих вельяминовских кампаний. Именно он три года назад осаждал Гимри, про­бивал себе дорогу через превосходящие силы мюридов, прикусив крепкими зубами сигару. Именно он блокировал Хамзад-бека на дороге Эрпили... Как оказалось, это был решающий момент всей атаки на Гимри.

Фон Клюгенау оказался человеком порядоч­ным. Он точно выполнил условия Шамиля и во­время появился в назначенном месте - на полоске размытого грунта над водами Сулака, что бежал здесь меж двух высоких гранитных утесов. Затя­нутая в черное фигура Шамиля виднелась на узком уступе над водой. Все скалы были усеяны мюридами, сосредоточенно читающими молитвы из Корана или вздымающими к небу свои боевые знамена и штандарты. Их крики усиливались в этой узкой горной расселине головокружительной высоты и глубины. Клюге фон Клюгенау прибыл в сопровождении генерал-адъютанта Евдокимова, пятнадцати донских казаков и десяти местных жителей из аула Каранай.

Сидя на своем черном жеребце, Шамиль ждал, пока Клюгенау займет позицию, удобную для переговоров. Аслан Гирей помог имаму спешить­ся, расстелил бурку на жесткой земле и остался стоять рядом вместе с двумя мюридами-охранни­ками, в то время как Шамиль и русский генерал усаживались друг напротив друга. Аслану Гирею предстояло выступить в роли переводчика Шами ля. Он, последний представитель крымских вла­дык, сейчас больше всего был озабочен правиль­ностью своего русского языка.

Аргументы, выдвигаемые обеими сторонами, были вескими и простыми: звучали взаимные претензии, которых Кавказские горы вдоволь уже понаслушались... Переговоры шли тяжело, про­должались уже несколько часов, но позиции сто­рон оставались прежними.

Тучный, с бакенбардами на щеках фон Клюгенау, бывалый, покрытый шрамами ветеран, был раздражителен и чувствовал себя крайне неуют­но. К тому же воспитание не позволяло ему курить в данных обстоятельствах, поэтому нервы его были на пределе. Кроме того, ему было неудобно си­деть, поджав ноги. Генерал был хром - память об одной битве с Хамзад-беком, неистовым предшес­твенником Шамиля.

Шамиль сидел как каменное изваяние: спо­койный, холодный, сурово-непреклонный:

- Ни при каких обстоятельствах я не собира­юсь предстать перед вашим царём. Нет в мире причины, способной заставить меня спуститься с гор в Тифлис. И я никогда не сложу оружия. Вы, гяуры, можете каждый год тащить свои пушки в горы, палить по моим крепостям, рассеивать моих людей. Но затем вы вновь уйдете прочь, зря потратив время, деньги, силы и солдат.

Шамиль знал, что численность мюридов вос­становить легко. Он определит, сколько воинов должны поставить для его войска преданные (или просто запуганные) подданные - и война может тянуться вечно.

- Мы просто затянем петлю вокруг вашей шеи. Заморим голодом, истребим, погоним прочь, -взорвался, наконец, фон Клюгенау. - Вы обязаны подчиниться. Должны выслушать наши условия и мирно жить под властью нашего правительства.

- Ваша искренность впечатляет меня, генерал, - ответил Шамиль почти шепотом. И хотя он говорил едва слышно, от звука его голоса, переплетавшегося с красивым мягким баритоном Ас­лана Гирея, мороз продирал по коже. - Благода­рю за честь, которую Вы оказали мне, отправив­шись в столь дальнюю поездку. Но я не могу дать какого-либо ответа на Ваши пожелания, не посо­ветовавшись с союзниками.

Фон Клюгенау сразу почувствовал издевку в этой фразе: у Шамиля не было никаких союзни­ков, он сам был Абсолютом, Высшим Законом. Он был тем, от кого исходит фетва.

С огромным трудом генерал поднялся на ноги. Переговоры заняли целый день. Он посмотрел вниз и увидел лишь усталое, остывающее солнце, скользящее вниз, в ущелья меж скалами. Он не мог не поразиться до глубины души, до ужаса, безумной энергии этого великого воина. Созна­вая, что эта встреча войдет в историю независи­мо от ее исхода, он протянул руку для рукопо­жатия главнокомандующему армии мюридов.

Однако Суркай-хан, охранявший Шамиля, и один из наиболее преданных ему мюридов расце­нил этот жест как угрозу. Охранник перехватил руку генерала и, бормоча проклятия, потянулся за кама.

Аслан прыгнул вперед и оттеснил Суркай-хана, пытаясь в то же время объяснить русскому при­чины внезапной агрессивности мюрида:

- Вы посмели дотронуться до нашего вождя! Вождя правоверных! Это кощунство!

Казалось, фон Клюгенау сейчас взорвется из­нутри. Он тоже отшатнулся назад, ибо ноги у него дрожали и в них будто бы вонзили миллион булавок. Это окончательно вывело его из себя: подняв трость, он вознамерился сбить тюрбан с головы Суркай-хана.

Обнажить голову верующего считалось неслы­ханным оскорблением. Однако генеральской пал­ке не суждено было достичь цели. Сильная рука железной хваткой перехватила удар, пригнула руку фон Клюгенау и заставила его вновь опуститься на землю. Сам Шамиль решил исход потасовки. Переводчик был уже не нужен: Шамиль гортан­ным голосом отдавал приказы, не подчиниться которым не мог бы ни гяур, ни истинно верую­щий.

- Убирайтесь отсюда, пока вас не перебили! - приказал он русским.

- Мюриды, не открывать огня! Под страхом смерти никому не поднимать ружья!

С минуту казалось, что генерал Клюге фон Клюгенау вот-вот сам бросится на противника. Два казака, боясь резни, навалились на него, повинуясь лишь инстинкту. Фон Клюгенау ярос­тно вырывался из их объятий, изрыгая поток ругательств:

- Подонки! Сброд! Чернь! Дикари! Негодяи! Я истреблю вас до последнего человека! Я буду вести войну до тех пор, пока на этой земле не останет­ся ни одного выродка из вашего племени! Кля­нусь всеми святыми, именем Государя, матерью - Россией... слышите вы, презренные торговцы рабами, я уничтожу вас!

Начал действовать и Евдокимов. Он оттащил генерала подальше и помог казакам усадить его на лошадь.

- Отстаньте от меня! - рычал тот. - Я уеду, когда посчитаю нужным! пусть эти ублюдки при­кончат меня - я не собираюсь драпать отсюда! Видит Бог - не собираюсь!

Фон Клюгенау оттолкнул Евдокимова. Адъ­ютант отлетел от него. Аслан Гирей подскочил, чтобы поддержать упавшего, на секунду ухватив его за руку:

- Увозите своего генерала отсюда как можно скорее. Это позорный поступок. Вы рискуете жизнью.

Евдокимов с удивлением взглянул на Аслана Гирея. Этот взгляд нельзя было назвать ни бла­годарным, ни дружеским, это был взгляд челове­ка, желающего разобраться в обстановке:

- Извинитесь за нас перед вашим предводите­лем. Извинитесь, но заставьте его выслушать. Это роковая ошибка. Пощады не будет. Много-много людей пострадают из-за того, что мы не догово­рились.

Аслан Гирей понял все сказанное, но не отве­тил.

Евдокимов вскочил в седло:

- Мы никогда не отступим, не остановимся. Вы даже не представляете себе, что творите.

Затем, будто для того, чтобы подчеркнуть важ­ность сказанного, Евдокимов широко перекрес­тился и рысью припустил из ущелья. Казаки молча последовали за ним. Фон Клюгенау сидел в седле багровый от ярости. Он ехал последним, будто принимал большой церемониальный парад, двига­ясь подчеркнуто медленно, оскорбительно медлен­но для своих врагов.

* * * * *

Единственной радостью в жизни Ахмета после смерти жены и внука стал его правнук Нахо. Ахмет мог бы наслаждаться относительным ми­ром, который все еще царил в Кабарде, но он, как и Мурад, слишком часто слышал рассказы о восстаниях, бушевавших на землях, окружавших его родину. Шамиль, имам Дагестана, вел непре­рывную безжалостную войну против русских в своей горной стране и время от времени пытался втянуть в эту драку и кабардинцев. На западе, в местах более знакомых Ахмету, убыхи, бжедуги и шапсуги за последние несколько месяцев одержа­ли внушительные победы. Об участии в этих победах Казбека Ахмет узнавал от купцов, стран­ствующих певцов-ашугов, по слухам, передавае­мым из уст в уста. Казбек был знаменит как воин-герой, как блестящий тактик. Все эти рассказы, доходящие до Ахмета из дальних краев вызывали у него противоречивые чувства. Он был слишком стар, ему хотелось более простых, тихих радостей. Нахо в буквальном смысле придавал ему жизненные силы.

Стариков с особой силой тянет к молодым. Трепет ребенка, испытывающего первые радости созидания, его постоянно меняющиеся устремле­ния приносят больше чем радость старику, испол­ненному печали и мудрости. Энергия юности, ее жадный интерес к новому пробуждают в старике новую любовь, простую, лишенную эгоизма, чис­тейшую нежность, единственная награда за кото­рую - напоминание мудрому и печальному старцу о радости жить. Это привилегия тех, кто сам испытал великую любовь, кто любил и был лю­бим. После этого легче испытать привязанность, не нуждающуюся во взаимности.

Именно таковы были чувства Ахмета. Удиви­тельно, но они так глубоко пустили корни в его душе, словно все другие страсти исчезли из его жизни, освободив сердце для любви. Теперь ему было достаточно просто наблюдать, как растет Нахо и просто любить его.

Ахмет лежал на террасе своего дома на софе, покрытой овчиной. Внизу во дворе Нахо играл с борзым щенком. Это был крепкий четырехлетний мальчик. Он уже умел ездить верхом, стрелять из лука и охотился не хуже мальчика вдвое старше себя.

Поодаль Анвар, в одиночку распоряжавшийся конюшней, приглашал во двор двух кабардинцев, которых он хорошо знал и которых несомненно узнал бы его отец. Несмотря на свои восемьдесят лет Ахмет был слаб телом, но не умом. Как только к нему подвели гостей, он узнал в одном из них Науруза, брата Сатани.

- Ты знаешь Науруза с Баксана, отец? - спро­сил Анвар, соблюдая все формальности. – Его друга зовут Шамирза Омар. Они пришли спра­виться о твоем здоровье.

Ахмет оживился:

- Шамирза! Ты, должно быть сын Шевказа? Он прекрасно помнил, что братья Шамирза оказали ему честь, съездив в Чегем, чтобы ула­дить дела Казбека, когда тот собирался жениться на Нурсан. Сколько же лет назад это было...

Шамирза Омар был человеком крепкого сло­жения лет тридцати с небольшим, смуглый, с резкими чертами лица, подтянутый, чопорный, но не неприступный.

- Да, Тхамада, - сказал Омар, - и мой отец передает Вам приветствия. Он бы тоже присоеди­нился к нам сегодня, но его ноги уже не в силах выдержать долгое путешествие.

Лицо Ахмета выражало сочувствие. Анвар стоял позади отца, готовый выполнить любое его пору­чение. Он привык к своей роли хозяина коню­шен, хотя это было не совсем то, чего он ждал от жизни. Когда-то он мечтал стать мятежником и скакать по горам вместе с чеченцами, но пути Аллаха неисповедимы.

Науруз заговорил несколько более сдержанно, и Ахмет понял, что это не просто визит вежли­вости.

- Я также привез Вам приветствия от отца, Тхамада. Как Вы себя чувствуете?

Лицо Ахмета выразило удивление:

- Как я себя чувствую? - улыбнулся он. – Я стар - вот как я себя чувствую. Входите, садитесь. Спасибо, что пришли навестить старика. Да, правда, я и сам теперь не могу ходить далеко. Шамирза, когда-то я продал твоему отцу несколько прекрасных лошадей... много лет назад. А сейчас вы держите лошадей, мой мальчик?

Омар, которого вряд ли можно было назвать мальчиком и который выглядел скорее как про­цветающий земледелец, улыбнулся от удовольст­вия.

- Да, Тхамада, мы их еще держим, - с поч­тением ответил он.

Ахмет выглядел довольным:

- Анвар, принеси чаю нашим гостям. Распола­гайтесь, мальчики.

Науруз заговорил, инстинктивно подавшись впе ред, чувствуя, что Ахмет слышит не так хорошо, как когда-то:

- Тхамада, Вы и наши старейшины - это наша сила и благодать, дай вам Аллах еще много лет жизни, чтобы вы могли радоваться внукам.

На эту похвалу Ахмет ответил широкой улыб­кой.

- Чудесный парнишка, правда? - сказал он с гордостью, глядя на Нахо, играющего с собакой.

Для старика весь белый свет клином сошелся на этом ребенке. Нахо был довольно высоким для своего возраста, стройным мальчиком. Густые черные волосы он унаследовал от своего отца Имама. Светлое лицо с тонкими чертами озаря­лось зелено-голубыми глазами чарующей прозрач­ности.

Наступила пауза. Наурузу нужно было сооб­щить что-то более важное, чем пожелания долго­летия, и Ахмет ждал, когда же он, наконец, решится. Старик посмотрел на дверь, не идет ли Анвар. Однако он почувствовал, что Анвар решил задержаться и не присутствовать при этой беседе.

- Нахо, пойди поищи дядю, - ласково сказал Ахмет, и мальчик убежал, радуясь, что ему дали поручение.

- Тхамада, у Вас есть новости о Казбеке? -спросил наконец Науруз.

Ахмет ответил не сразу. Упоминание о Казбе­ке всегда будило в нем память о собственном воинственном прошлом, когда он вместе с Мурадом и чеченскими воинами совершал набеги, ходил на Кизляр, когда был жив его дорогой названный брат Хамзет...

- А, Казбек, - вздохнул старик. - Он теперь воюет. Хочет воевать и дальше, как я в молодые годы. Да, мы изредка получаем известия о нем. Он у шапсугов в горах. Насколько я знаю, у него все хорошо...

Науруз нервничал, ожидая возвращения Анвара и не решаясь начать деликатный разговор в его отсутствие, потому что тот также имел право оценить его предложение. К счастью, в этот момент вернулся Анвар с чаем и Науруз, нако­нец, решился:

- Тхамада, я прибыл сюда, чтобы поговорить с Вами о деликатном деле. Вы старейшина этого рода. Нам нужно Ваше мнение и благословение. Мы бы хотели, чтобы Казбек также слышал нас, но это невозможно.

Анвар был посвящен в намерения Науруза. Он лукаво улыбнулся, подбадривая своего ро­дственника.

Науруз продолжал, тщательно подбирая слова:

- Маленький Нахо уже подрос и скоро отпра­вится к аталику, поэтому мы - я говорю также от имени своего отца - просим вас освободить мою сестру Сатани от обязательств перед вашей семьей, - Науруз снова взглянул на Анвара, над­еясь, что его слова не прозвучали слишком резко: Анвар как брат Казбека являлся опекуном Сата­ни, и его одобрение очень помогло бы Наурузу.

- Мы считаем, что она выполнила свой долг в отношении памяти Вашего внука, да упокоится он с миром. Мы просим, чтобы ей было позволе­но выйти замуж за этого человека, сына Шамирзы.

Ахмет был опечален, но кивнул, принимая не­избежное.

- А Сатани? Она согласна на этот брак? - спросил он резко.

Науруз больше не колебался:

- Да, Тхамада, согласна, но если только Вы разрешите.

Ахмет взглянул на Анвара, опасаясь, что у того могут быть возражения: в их семье Сатани все любили и Нахо был очень привязан к мате­ри... Но Анвар прямо взглянул в глаза отцу, и Ахмет понял, что он признает право Сатани на выбор, на новую жизнь... Ахмет знал, что Анвару тоже приходилось идти на уступки. Он очень уважал своего сына.

- Сатани была образцовой невесткой, - сказал старик. - Если таково ее желание, мы не можем стоять на ее пути, но я должен услышать об этом из ее собственных уст.

Затем, словно размышляя вслух, Ахмет про­бормотал:

- Я предпочел бы, чтобы Казбек как свекор решал это дело, но, поскольку это невозможно, я объявляю вам мое решение... Кто еще знает о ваших планах?

- Только Анвар, а теперь и Вы, Тхамада, -поспешно ответил Науруз. - Мы ни с кем не хотели говорить об этом, не получив Вашего благословения.

Ахмету было приятно, что Науруз проявил ува­жение к Хабза. Это облегчало его решение.

Вошла Сатани. На ней было простое синее платье и шаль из белого муслина. При виде брата в ее глазах вспыхнула радость, но, заметив Ома­ра, она покраснела. Сердце Ахмета сжалось, ибо он осознал, что она еще совсем молодая женщи­на, в которой любовь и другие страсти все еще ждут пробуждения. Ему стало жаль Имама - ведь они могли бы прожить счастливую жизнь: в Са­тани были нежность и сила, которых не смогла уничтожить пережитая ей трагедия.

В соответствии с правилами Сатани отвела взгляд от гостей и остановилась перед Ахметом, приготовившись выслушать его.

- Милая нисса, прекрасная Сатани, - сказал Ахмет ласково, - если бы Аллах благословил меня дочерью, я бы хотел чтобы она была такой же, как ты, дорогая. Тебе известно для чего пришли сюда эти люди?

Сатани подняла глаза и вдруг увидела на ста­ром, исполненном доброты, лице Ахмета отраже­ние той любви, которую подарил ей Имам. Этот глубокий темный взгляд, который иногда стано­вился печальным, но для нее означал только нежность. Ее глаза наполнились слезами.

- Да, Тхамада, я знаю, - она гордо подняла подбородок.

Ахмет хотел быть уверен. Молодые строили такие большие планы... Сатани была дорога ему, и он боролся с желанием высказать ей всю силу своей привязанности.

- Это твой дом... И ты можешь пользоваться в нем всеми правами, как если бы ты была моей собственной дочерью. Никто не может заставить тебя покинуть нас, даже твоя семья, ты понима­ешь? - он неловко потянулся и взял ее за руку.

Сатани встала на колени и коснулась губами его худых длинных пальцев. Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

- Я должен знать, что ты покидаешь нас по своему согласию. Хочу услышать это от тебя, - сказал Ахмет.

Сатани вздрогнула, потом вытерла слезы.

- Тхамада, Вы были для меня вторым отцом. Вы любили меня так же, как родной отец. Я
согласилась выйти замуж вовсе не потому, что хочу покинуть Ваш дом.., - она взглянула на
Омара, чтобы набраться сил для дальнейших объяснений. - Я еще молода, и мне хочется создать новую семью. Я знаю Шамирзу Омара с детства, и не смогла бы выйти замуж за незна­комого человека.

Ахмет обратил внимание, что обрученные об­мениваются взглядами, полными симпатии и вза­имного уважения. Ему стало ясно, что Сатани вовсе не влюблена в Омара так, как была влюб­лена в Имама, но она была готова полюбить его. Жизненный опыт Ахмета подсказывал ему, что такая готовность - гораздо более прочная основа для брака.

- Спасибо, дорогая нисса. Ты можешь идти, - сказал он.

Сатани быстро вышла с террасы. Разговор ока­зался нелегким для всех.

Сердце Ахмета сжалось, когда он смотрел ей вслед. Ему хотелось защитить ее. Он хотел бы знать, что ждет ее в будущей жизни:

- Скажи мне, Шамирза Омар, каковы твои планы?

Омар очень хотел оставить хорошее впечатле­ние, более того, он хотел покинуть этого почтен­ного уважаемого человека, успокоив его:

- Тхамада, прежде всего, то есть если Вы дадите нам свое согласие и благословение, мы
поженимся в Баксане. Затем я намереваюсь пе­реехать в Константинополь.

Ахмет был поражен. Омар понял, что старик не ожидал ничего подобного, но поскольку сам был умным и осторожным человеком, постарался вселить в Ахмета уверенность:

- У меня есть родственники в этом городе, они обещали мне хорошую работу. Мой дядя служит при дворе султана и имеет влияние в Блистатель­ной Порте. Сатани обеспечено хорошее будущее.

Ахмет был возмущен этими планами. Всю жизнь он хранил привязанность к земле Предков. Однако старику не хотелось мешать Сатани и Омару, отказывая им в своем расположении.

- Желание покинуть родной дом, - медленно сказал он, - родную землю и привычный образ жизни - это верх неосмотрительности. Я не одоб­ряю этого и никогда не пошел бы на это. Но я слишком стар, чтобы указывать благородному адыгу, что ему следует делать. Я не буду стоять на твоем пути, Омар. Да благословит тебя Аллах.

Гости удалились с чувством облегчения и тща­тельно соблюдая все формальности.

На протяжении всей жизни Ахмета адыгам грозила опасность. Междоусобные войны, казаки, эпидемии, а теперь и это: постепенное располза­ние иностранного влияния, забвение родовых ценностей, почитаемых им и другими старейши­нами. Если все молодые мужчины будут думать так же, как Омар, гяурам не понадобится много сил, чтобы покорить горы. Защитники сами по­кинут бастионы этой каменной крепости и оста­вят на произвол завоевателей просторные плодо­родные долины его Кабарды...

* * * * *

Дэвид Эркарт стоял посреди своей маленькой гостиной. В руках у него было письмо лорда Понсоби, в котором сообщалось, что Эркарт ос­вобожден от должности и высылается домой. Это было настоящее предательство, однако с недав­них пор Эркарт ожидал чего-то подобного.

Слуга вежливо покашлял и ввел в комнату Сафар-бея.

- Приветствую Вас, дорогой друг, - сказал Эркарт. - Благодарю, что смогли прийти так быс­тро.

- Получив Вашу записку, я подумал, что не будет ничего страшного, если я зайду к Вам среди бела дня.

Эркарт рассмеялся. Это удалось ему с трудом: он не был расположен к веселью, но ситуация столь осложнилась, что ему было необходимо разрядить напряжение.

- Как Вы знаете, шхуна «Виксен» прибыла в порт Сухум Кале. В течение двух дней Белл смог продать свой товар черкесам, но вскоре россий­ский военный корабль обнаружил шхуну и забло­кировал ей выход из порта. Для Белла это ко­нец, Сафар-бей.

- Как, друг мой?

- Русские конфисковали судно. Мои дорогие друзья Беллы потеряли весь груз, и к тому же им придется возместить стоимость шхуны ее владель­цу.

- Да, но насколько я помню, Вы говорили, что у них есть шанс получить компенсацию...

Эркарт посмотрел на Сафар-бея долгим взгля­дом своих прозрачных голубых глаз:

- Члены парламента сделали ряд запросов. Палмерстон решил не бросать вызов русским. Мы проиграли, Сафар-бей. Меня не просто отстрани­ли от должности. У меня теперь нет ни малейшей возможности восстановить свое положение.

- Но почему же?

- Король умер. Я должен вернуться в Англию. Мой отпуск, как они деликатно назвали эту от­ставку, должен завершиться. Без короля у меня нет сильного союзника. Палмерстон отвернется от меня, а Понсоби уже отвернулся.

Сафар-бей был удивлен:

- Но он же относился к Вам, как к сыну.

- Думаю, что мне досталась роль козла отпу­щения. Карьера Понсоби слишком дорога ему.., -Эркарт взглянул на письмо. - В этом письме он обвиняет меня, что я не выполняю своих секре­тарских обязанностей, что провожу слишком много времени наряжаясь по-турецки и болтая с тузем­цами...

Он снова рассмеялся, на этот раз более ис­кренне:

- Знаете, Сафар-бей, царь - человек безжалос­тный. Уж не подкупил ли он Палмерстона, чтобы тот запел по-другому? Интересно было бы уз­нать...

- Дела европейцев неисповедимы, - сказал Са­фар-бей с упреком, однако в словах друга ему почудилась навязчивая идея, и это озаботило его.

Дэвид был преисполнен самоиронии:

- Послушайте, я против русских, потому, что я за турков. Понсоби же за турков только пото­му, что он против русских. Они с Палмерстоном найдут другой способ обуздать Россию, другой союз, другую сделку... Вот увидите!

- Когда Вы едете?

- Немедленно. Моя единственная надежда те­перь - восстановить свое честное имя и бороться за ваше дело у себя дома. А для этого надо прекратить сплетни.

- Вы слишком честны, чтобы быть политиком, Дауд-бей. В этом Ваша беда.

Дэвид Эркарт пожал плечами:

- Кто знает? Премьер-министр Веллингтон не принимал участия в этой интриге, а Палмерстон принимал. В конце концов, объяснение может быть очень простым: лобби манчестерских заводчиков убедило правительство не расторгать сдел­ки с русскими на поставки льна и конопли, - в голосе Эркарта звучало презрение. - Узкие ком­мерческие интересы. Люди не в состоянии уви­деть картину, во всей полноте, если заботятся о сохранении своих прибылей. Я буду бороться за то, чтобы дело о конфискации русскими шхуны «Виксен» вновь обсуждалось в парламенте. Мне нужно узнать все факты, связанные с ним. И тогда нас поддержит британское общественное мнение. Сейчас мое место в Лондоне...

Дата добавления: 2015-06-04; Просмотров: 111; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!